Книга Костер и Саламандра. Книга 3, страница 136 – Максим Далин

— Что я могу тебе дать? Крови?

Кровь обычно все берут. Даже небольшие божества.

Но это болотное чудо, похоже, было не из кровожадных, притом что за ним чувствовалась чудовищная и трудноописуемая сила. От души не отказалось бы, наверное, мелькнуло у меня в мыслях, наверняка забрало души бедолаг, что были в полулошади, но…

Оно тоже часть Предопределённости, осенило меня.

Именно поэтому болото и не отдало бедолаг, убитых там, неподалёку от Жемчужного Мола, и игравших с моим Ларсом.

Именно поэтому, я думаю, оно и оценило… скажем так: нас всех оценило. Правильно.

И очень медленно, неспешно, простёрло руку вперёд.

Это впрямь было божество. Настоящее. Потому что такого я не видела никогда и даже представить себе не могла. Я увидела, как раздвинулись деревья. Как стала шире и надёжнее та тропка, что шла по кромке болота, – превратившись почти в тракт.

Нам облегчили путь.

И мы теперь должны были помочь этому существу или божеству расправиться с адом.

Майр отсалютовал божеству болот, как приветствовал бы маршала. Наверное, это было наивно, но оно оценило, даже ответило чуть заметным кивком. И эскадрон двинулся мимо него, будто оно принимало парад, – и у меня было упорное ощущение, что божество провожает нас взглядом, хоть у него и следа глаз не было.

Причём доброжелательным взглядом.

Оно так и возвышалось над трясиной, пока мы могли видеть. Быть может, пыталось как-то дать нам каплю удачи. Мне, во всяком случае, стало очень легко на душе, будто кто-то благословил на дорогу. Если эта сущность была частью живого мира – я хорошо её понимаю: от близости ада плохо всем живым, ад мучает и ранит. И мы, конечно, в этом смысле союзники.

Зато оно настолько перепугало Индара, что он выцвел, стал еле заметен в дневном свете. Подрастерял силёнки – или отдал немалую их часть здешнему болоту.

Даже не пререкался особенно, лишь пробормотал что-то себе под нос об ужасных хранителях вод, любых вод – хоть бы и болот, хоть и морей. Даже вякнул что-то о «рыбоедах, готовых молиться любой луже», но я цыкнула на него, и он заткнулся.

Мы летели в тёплый вечер. Солнце, спускавшееся за лес, светило как-то особенно мягко, облака окрасились в цвета чайной розы и розовых мальв, но из лесной чащи уже выползали сумерки – и мне казалось, что здесь, в Перелесье, они сгущаются слишком быстро.

Я снова полулежала на спине Илька – и досадовала на себя. Я устала.

Я, живая девочка, среди неутомимых некромеханических бойцов, ужасно устала, у меня уже ломило всё тело даже в удобном седле Шкилета, я была голодна, я сделала пару глотков из нашей заветной фляги, но всё равно хотелось пить.

Хуже того: Дар жёг меня близкими опасностями, но всё равно лежал на дне души, жёг, как обжигают угли в костре. Я слегка остыла – и начала чувствовать: меня здорово вымотал обряд на хуторах. Дар и Предопределённость держали меня на плаву, но мне бы съесть кусок мяса и поспать, думала я. Хоть небольшой кусочек, хоть курятины. И поспать хоть чуть-чуть.

Мы взяли в лагере для меня галет и вяленого мяса, но я не могла себя заставить жевать сухое и солёное. Обычно любила вяленую говядину, но сейчас даже не полезла за ней в седельную сумку. Дар хотел свежего – и я чувствовала, что мне будет худо от соли.

Слабая, капризная, живая.