Книга Костер и Саламандра. Книга 3, страница 142 – Максим Далин

— Всё, парни, – сказала я. – Пойдёмте.

Они встали и пошли, прикрывая меня. Тяпка потрусила за мной, прижимая уши, а костяшки неторопливо побрели следом. Я не понимала, хоть убей, как они могут так – особенно когда коник Гинли встряхнул головой, будто его раздражали здешние звуки.

— Гинли, – спросила я, – а у твоей лошадки кличка есть?

— Конечно, – ответил Гинли с готовностью. – Горец.

— Почему Горец? – удивилась я.

— Так, милая леди, – ещё больше меня удивился Гинли, – лобастый-то какой! Шея длинная, ноги длинные, сухопарый был, иноходец. Кем же ему быть, как не Горцем? Добрый жеребчик.

Они будто не знали, что у костяшек не может быть души.

И костяшки не знали?

Да ладно! Раньше точно не было! Я же своими глазами видела, как они стоят рядами, словно чучела лошадей.

Но тут мы вышли из прохода между двумя стенами – и мне стало не до костяшек. Прямо перед нами открылся широкий плац, освещённый последним уцелевшим прожектором на последней, похоже, уцелевшей вышке, чёрный от гари и крови. Шагах в тридцати от нас, не дальше, валялся, распластав широкие крылья, дохлый жрун. Из его груди, разнесённой пулемётной очередью, текло что-то чёрное – кровь или смола. Рядом с тушей твари лежали тела людей, кошмарно многих людей – и у ближайшего, в форме солдата Перелесья, череп был рассечён палашом до плеч.

— Повеселились же братцы-кавалеристы, – грустно усмехнулся Солар. – Тут всё они рубились. Наши ушли во‐он, – и показал рукой.

Над чёрными руинами, исходящими густым смрадным дымом, ещё мерцал слабый красноватый отсвет. Там ещё горело, но до изумления слабо.

— Это там была дыра? – спросил Гинли.

— Да какой-то… храм не храм. – Солар неопределённо покрутил в воздухе рукой. – Портал, говорят. Там дальше у них железка была, одноколейка, и что-то навроде арсенала…

Он сказал что-то ещё, но я не расслышала или не поняла. Я увидела в тени вышки костяшку, стоящую над убитым кавалеристом. Безголовое искусственное тело с разорванной взрывом грудью лежало между тел перелесских солдат, а костяшка стояла, склонившись к трупу мордой, будто пыталась его обнюхать и убедиться, что всякие признаки жизни ушли совсем.

А ведь не должна же была!

Прости мне Господи, я не могла этого понять!

Я не понимала, почему некромеханические лошади так себя ведут. Меня это настораживало, даже пугало. Чудеса – дело такое… далеко не всегда хорошее.

— Прости, Солар, – сказала я. – Погодите, парни.

Я подошла к нашим костяшкам – и Шкилет немедленно потянулся мордой, за что был облаян Тяпкой. Я протянула ему клешню и потрогала его череп, а Шкилет – мотнул головой.

Я трогала не кадавра. Мёртвую лошадь, но какую-то странную. Узлов я не чувствовала – и не понимала, как это вообще возможно. Откуда там явная воля, осмысленные движения… Одержимая машина? Одержимая лошадиной душой? Впервые такое видела, даже представить себе не могла. Дико было смотреть.

— Так, – сказала я. – Простите. Мне надо в этом разобраться. Ильк, когда Шкилет стал так себя вести? Только точно?

— После взрыва, – сказал Ильк. – Когда вы упали в обморок.

— А Горец? – спросила я Гинли.

— Наверное, тогда же, – сказал Гинли. – Может, малость позже.

— Да что за ерунда! – сказал Солар в досаде. – Вас же ждут, леди! Тут Бог знает что творится, а вы – про лошадок…