Книга Корона, огонь и медные крылья, страница 169 – Максим Далин

И мне нельзя впадать в тоску, мне нельзя терять лицо, мне нельзя оплакивать собственную жизнь, которая, кажется, началась совсем недавно – когда Яблоня и её маленький евнух стояли во дворе Каменного Гнезда и глазели на меня как на диво. Мне надо найти и победить северян. Мне надо быть полководцем и царевичем, пока мы не покончим с живыми врагами и не придёт время уйти сражаться с мёртвыми.

Я улыбнулся.

— Керим, – сказал я, – мы обсудим это после радостной встречи с северянами. Может, за нашу победу боги помогут нам или случится что-нибудь удивительное.

Воины приняли мои слова и улыбку всерьёз и заулыбались в ответ. Филин вскинул ладонь, показывая кончики пальцев, – «земля их покроет!» – а Буран и Полночь рассмеялись. У меня немного отлегло от сердца.

Мрак и Ворон подошли к трупу, чтобы обрезать верёвки и предать, наконец, бедолагу земле; я, сопровождаемый свитой, вернулся к статуе моей богини. Её девичья хрупкость под солдатским плащом напоминала мне о Яблоне – и было очень хорошо рядом с нею.

Закат над океаном алел распахнутой раной, когда мы принесли жертву Нут, опозоренной и скорбящей. Уцелевшие жители городка собрались у храма. Их было немного, и все они прикрыли лица чёрными платками: те, кто видел сначала бойню, а потом исход мертвецов. Никто уже не рыдал и не выл, только на ветви обгоревшего дерева, рядом с которым жгли живых людей, повязывали и повязывали алые шёлковые ленты, платки, просто лоскутки красной материи – и, в конце концов, оно стало облаком алого, отгоняющим зло от честных могил. Символы огня и крови, то, что присуще жизни и смерти равно. Мы отодрали от рукавов алую тесьму с охранными знаками, чтобы повязать её на убитые жаром ветви. Я смотрел на это красное сияние с абсурдной надеждой.

Сгоревшая степь прорастает молодой травой после того, как дождь смоет пепел.

Потом женщины, укутанные в чёрное, принесли нам хлеб, сыр и мёд. Мы пили отвар ти, в который Керим бросил пригоршню сушёной горной травы, – горький и пахучий, – и, выпив по глотку, женщины смогли плакать. Юноша с изуродованным ещё не зажившими рваными шрамами лицом и выбитым глазом запел было о кострах предков на другом берегу – но всем было нестерпимо слышать про огонь. Выжившие дети сидели тихо-тихо; крохотная девчушка нянчила такого же тихого котёнка. Никто не требовал никаких клятв и не клялся сам: на лицах моих воинов всё было написано светящимися письменами. Худой старик вручил мне благословлённую саблю, которая была мне не нужна; я поцеловал клинок…

Стремительная тьма надвинулась с океанским верховым ветром куда быстрее, чем обычные вечерние сумерки. Дождь обрушился на наш костёр с такой яростной силой, будто сама степь отвергала огонь, снова разведённый на этой почерневшей от жара земле. Мир оплакивал мёртвых, как женщина, безудержно, взахлёб, с воющими всхлипами ветра в кронах опалённых деревьев, царапая каплями песок, с размаху колотя по листве и черепице, причитая, что-то бормоча… Горожане разошлись по домам, а нам пришлось перебраться под крышу – и не было пристанища добрее, чем храм Нут. Бойцы дремали в храмовом приделе под шум дождя. Я стоял в дверном проёме, глядя на эти рыдания в темноте и на то, как факельный свет танцует в чёрной луже у порога. Я видел в этом танце огня золотое личико Яблони, когда сполох молнии вдруг расколол мир лиловым мечом, а несколько мгновений спустя раздался один-единственный громовой раскат, от которого земля испуганно вздрогнула. Многие из бойцов подняли головы.