Книга Корона, огонь и медные крылья, страница 207 – Максим Далин

Что тут десять миль вперёд – это три, по крайней мере, мили вверх.

В горах я раньше не был. И волкодавы, большей частью, не были.

Я, как все, думал, что проблема тут одна: тяжело идти вверх по крутому склону, быстро устаёшь. И волкодавы думали примерно так, и Доминик думал так же. Но дракон ему что-то втолковывал, а Доминик кивал и мрачнел. Потом сказал мне:

— Чем дальше – тем тяжелее будет идти и дышать. Скажи, если у тебя закружится голова.

— Брось, – сказал я. – Я не похож на щуплую девку, кажется, да и высоты не боюсь. Ерунда.

Доминик дёрнул плечом, больше ничего не сказал – и пошёл рядом.

Мы оставили за собой деревню, где расстались с драконами. Чистенькие у черномазых деревеньки; деревьев тут почти нет, только садовые вроде яблонь, которые они сажают у домов, – и дома они лепят из глины, как ласточки. Глина красная – и домишки красные; по красному иногда наводят белый узор, извёсткой, наверное.

А заборы – вроде глухой крепостной стены, над заборами видны только крыши да верхушки деревьев в саду. Доминик говорил, язычники так верят в сглаз, что боятся, не проследил бы кто их домашнюю жизнь: ещё помрёт кто-нибудь, если его увидят не вовремя. Потому у них и девки кутаются в плащи с ног до головы – мало ли, кто-нибудь чёрным глазом посмотрит, и она подурнеет! И что бы Жерар, бедняга, в своё время ни говорил – девки у них тут не то что не распущенные, а наоборот, страшно скромные. Не дай Бог, кто-нибудь случайно ножку увидит! А чёрный глаз?!

Дураки, Господи, прости! Тут же у всех поголовно глаза чёрные! Только у драконов… карие не карие, жёлтые не жёлтые, а вроде янтарных бусин. Но драконы, считается, самые глазливые.

Забавно… Мы шли мимо этих красных заборов, мимо всей этой языческой ерунды – и я всё замечал. У меня будто глаза открылись на всякие штуки, которые для войны не важны. На всю их мишуру, на идолов укутанных, на деревянных лягушек на столбиках, которые то и дело у дороги встречаются, – Доминик говорил, лягушки – из всех зверей главные молельщики, за людей здешних божков просят, – на этих голубей, с которыми черномазые носятся, как с детьми, на солнышки, вырезанные на воротах… Живут ведь как-то… устроились… и нет ощущения, что совсем уж плохо… Приноровились и к степи своей, и к горам, и к тому, что черномазые, и к божкам этим диким…

У мужиков – бусы, браслеты, всё из пёстрых стекляшек. Серьги у многих или хоть колечки бронзовые в ушах. Я заикнулся, что выглядит гадко, а Доминик возразил:

— Видишь, ты же глядишь на побрякушки, а не на человека? Так они и отводят сглаз. Серьгами – от лица, бусами – от сердца, браслетами – от рук.

Ну да. Это может быть. Если знать – не раздражает. Разве что смешит – ну дикари, что возьмёшь!

За деревней пошли предгорья, дорожка сквозь валуны и кустарник. А уж потом эта дорожка вильнула вверх. И пошла потеха.

Я скоро понял, почему Ветер настоял на осликах, а лошадей велел оставить. Дорожка вилась по диким кручам; кое-где виляла резко вверх – и ослика приходилось подталкивать, кое-где шла по самому краешку обрыва. Любая лошадь бы встала как вкопанная: с одной стороны – отвесная стена, с другой – оборванный край, а под ним – деревья, как соломинки… Но ослики шли себе, тащили груз, только хвостами покручивали и шевелили ушами. Я к ним проникся тёплыми чувствами, да и волкодавы перестали их материть почём зря.