Книга Корона, огонь и медные крылья, страница 218 – Максим Далин

— Отчего ты ведёшь себя как неучтивый бродяга? Горцы делают всё, что мыслимо, дабы тебе угодить; они добры и признательны – к чему огорчать мудрого старца неловким молчанием и диким видом?

Антоний повернулся ко мне. Он кусал губы, и глаза его блестели от сдерживаемых слёз, но сил не плакать ему достало.

— Да не могу я терпеть эту их признательность и заботу, Доминик! – отвечал он в сердцах, но еле слышно. – Куда лучше, если бы они швыряли камнями или глядели как на отбросы – подобно как глядит Ветер! Дураки они! Знали бы, что я делал неделю назад…

Впервые за всё время нашего знакомства принц был по-настоящему мил мне.

— Сейчас ты всё делаешь правильно, – сказал я. – Ты делаешь добро для тех, кому по неразумию сделал зло.

— Не для тех, – огрызнулся Антоний. – Те – в земле. Ладно, Доминик, надо караулы выставить и дать парням отдохнуть. Ты со мной?

Я пошёл с ним.

Узнавши, что мы лишились проводника, староста деревни Айл-Шалле представил Антонию юношу-охотника, хорошо знавшего горы; этот юноша, Лаурвайи, Золотой Месяц, провожал нас до хутора мельника, но хутор оказался уже безлюден. Водяные твари, полупрозрачные и трясущиеся подобно желе, обволокли мёртвые тела мельника и его семьи; от несчастных остались лишь кости с клочьями плоти.

Вероятно, эти мерзкие создания могли нападать лишь на спящих. Сопротивляться солдатам Антония они не могли, но и уничтожить их простыми способами оказалось невозможно: их студенистые тела, прикосновение к которым обжигало кожу до волдырей, смыкались в местах сабельных разрезов и продолжали неспешно шевелиться. Чуть поколебавшись, Антоний приказал сжечь мельницу и пристройки к ней; Лаурвайи и я нарисовали жирною сажей знаки Сердца Города на скалах вокруг обгорелых останков постройки.

Наш новый проводник обещал показать самую короткую и простую дорогу к деревне Нхитхарайе. Приходилось очень торопиться: мы покинули Айл-Шалле на рассвете, к полудню догорел злосчастный хутор – а попасть в Нхитхарайе на встречу с драконами надлежало до темноты.

Впрочем, люди Антония были весьма воодушевлены и бодры. Победы над нечистым сбродом казались им лёгкими; здесь, в горах, солдаты начали осознавать себя истинными воинами Божьими. Мерзости тех, кто желал зла всем детям земным, не глядя на цвет их кожи и на их добродетельность, укрепляли наших бойцов в вере исподволь – а великодушие и дружелюбие горцев немало тому способствовало. Беседы в нашем отряде велись о том, что стоит только победить, как случится что-то хорошее.

Над нами реял лёгкий призрак надежды. Будущее казалось невнятным и тёмным, но солдаты полагали, что оно не может быть дурным. Те, кто убивал язычников в городке на побережье, измывался над их женщинами, швырял в огонь их детей, грабил их дома – то ли умерли прежде начала нашего похода в горы против нечистого сброда, то ли совершенно обо всём забыли и радовались военной удаче.

Помнил лишь Антоний. Чем дальше мы продвигались, тем явственнее на его лице выражались печаль и ожидание. Сии проявления были мне совершенно не знакомы – и я даже задумался, не ощущает ли мой принц собственную обречённость. Но скорее, Антоний скорбел об убитых, своих и чужих.

Скорбь эта весьма поднимала его в моих глазах.

Мы продвигались вперёд очень быстро. Широкая дорога, обрывающаяся с одной стороны, а с другой ограниченная зелёной стеною, полого поднималась вверх. Ослики весело стучали копытами по утоптанной земле и плоским камням; дул свежий ветер, сияло солнце, мир Божий казался мирным и прекрасным – но я чувствовал, что главные наши испытания ещё впереди.