Книга Корона, огонь и медные крылья, страница 222 – Максим Далин

— Подыхать нас сюда привёл?!

Но чернобородый с усталым отмякшим лицом, вздохнув, возразил:

— От своего беса – куда денешься? Никак, это мы их с-под земли и вытащили…

Антоний, сидящий на окровавленной земле, погружённый в апатию смертельной усталости, будто и не слыхал их.

Закончив перевязывать раненых, я пошёл к женщине, что пряталась в расщелине; она, убедившись, что с чудовищами покончено, встала и тут же тяжело опустилась на камень. Очевидно, она была ранена или слаба – и я с запоздалым ужасом увидел, что она прижимает к груди укутанного в плащ грудного младенца.

Забыв обо всём, я бросился к бедняжке со всех ног. Женщина скинула с головы плащ, показав осунувшееся бледное личико с голубыми глазами и белокурые косы, заплетённые на варварский манер. Она казалась хрупкой и очень юной, но выражение крайней усталости и неизбывного горя добавляло её внешности лета до истинной зрелости.

Северянка в варварской одежде смотрела мимо меня – туда, где между обломков скал виднелись изломанные тела мёртвых драконов. Её младенец всхлипнул и захныкал; она прижалась губами к чёрным блестящим волосикам у него на макушке.

Я невольно остановился в нескольких шагах от неё. Антоний подошёл следом и спросил дрогнувшим голосом:

— Я схожу с ума, или ты… вы – принцесса Жанна Приморская?

— Была, – глухо отвечала женщина. – Была принцессой Жанной… стала… Яблоней… Лиалешь из рода Сердца Города. Царицей Ашури.

Он стоял передо мной, забрызганный кровью и бледно-зелёным гноем, с располосованным лицом, с белёсыми волосами, выгоревшими, как солома… Я понимала, что это – принц Антоний, но мне было решительно всё равно.

Моя лодыжка болела тяжёлой тянущей болью; опираться на ногу было мучительно, но, в сущности, это тоже не имело особенного значения. В моих ушах ещё звучал крик Шуарле: «Беги, Лиалешь, беги!» – медный свист крыльев Раадрашь, визг Далхаэшь и хруст костей, ломающихся о камень. Я проклинала про себя собственную неловкость: если бы моя нога не попала в трещину между камнями и не подвернулась бы, моим милым несчастным друзьям не пришлось бы отвлекать ужасных созданий, напоминающих огромных отвратительных богомолов, ценой собственной жизни. Мне надо было благодарить Нут и Господа за то, что они спасли драгоценную жизнь Эда и мою жалкую собственную – а я не могла, потеряв ближайшего друга и женщину, заменившую мне сестру.

Всё было тусклым и пустым. А Антоний потрясённо спросил:

— Как – царица?!

Я вяло подумала, что воюющему с моим Тхарайя совсем не надо знать подробностей. Потом откуда-то сверху или, напротив, снизу, из клубящейся серости, пришла мысль, что не здесь, в горах, кишащих выходцами из-за реки, и не с упомянутыми выходцами Антоний должен бы сражаться. Как бы то ни было, я в какой-то степени обязана жизнью и ему, решила я и заставила себя сказать:

— Жена Тхарайя, государя Ашури.

— Не может быть! – завопил Антоний с этакой трудноописуемой смесью недоверия, восхищения и отвращения. Он порывался говорить ещё что-то, но мне было совершенно неинтересно.

Рядом с Антонием оказался молодой монах с измученным нервным лицом, в балахоне, вымазанном всеми видами грязи, какие только можно найти в Ашури, и пропитанном засохшей и заскорузлой кровью. Он было показался мне полусумасшедшим фанатиком: его глаза горели влажным лихорадочным блеском, а на щеках рдели красные пятна, как у чахоточного, – но первые же слова монаха меня переубедили.