Книга Корона, огонь и медные крылья, страница 227 – Максим Далин

Я выпалила всё это, уткнувшись ему в грудь, – и он поднял моё лицо. Не знаю, чего ему это стоило – но мой государь улыбался.

— Я не смогу тебя бросить, госпожа сердца моего, – сказал он, гладя меня по щекам. – Буду твоей сторожевой тенью, твоим ветром с гор, твоим дождём в жару, твоим рассветом в ночи. Частичка моей души вернётся к тебе в Хатшеа. Не плачь, бесценная, – птицы не оставят тебя. Государь Ройглеа, отец Раадрашь, примет тебя как дочь, ты вырастишь нашего сына в тишине – ему командовать моей крылатой армией…

— Оставишь Ашури подлецу и убийце? – прошептала я.

— Оставлю Ашури живой. Не дам Ашури стать мёртвой землёй с ветром в развалинах. И Ашури доживёт до истинного владыки. Государи смертны, солнцеликая госпожа моя, – а земля должна жить вечно. Не режь моё сердце слезами – они стоят дороже подгорных алмазов.

Я плакала, Тхарайя целовал меня – и я думала, что ему солоны эти поцелуи. Никто из аглийе не смотрел на нас, – боялись сглазить наше последнее свидание, – но я вдруг заметила, что смотрит Антоний. Доминик что-то тихо ему говорил, но Антоний не отводил глаз.

Тхарайя проследил мой взгляд.

— Думаешь о своей участи, мальчик? – спросил он Антония на языке моей родины, спокойно и холодно. – Ты останешься в живых. Тебя и твоих уцелевших солдат мои воины проводят до побережья, до Лаш-Сайи. Там вы заплатите купцам-огнепоклонникам, и они доставят вас на Холодный мыс. Рукой подать до ваших земель.

Антоний хотел что-то сказать, но сглотнул и запнулся.

— Теперь ты думаешь о деньгах? – спросил мой государь с еле заметной тенью насмешки. – Я заплачу тебе за огненные жерла, доставшиеся моей армии. Если ты оставишь мне человека, сведущего в стрельбе из них, – получишь больше.

У Антония дёрнулась скула.

— Я думал, твои драконы собирали хворост, чтобы спалить меня, – сказал он с нервной и какой-то беспомощной улыбкой. – В этом видится смысл, хоть он мне и не нравится… Но – тебя?! За что?! Почему?!

— Какая тебе разница, мальчик? – усмехнулся Тхарайя, пожимая плечами. – Ты уже сделал всё, что мог. Твоя история кончилась. Ты уйдёшь после того, как я доделаю все дела и мои воины освободятся. Живи как хочешь, умри как хочешь. Нут, очевидно, не пожелала, чтобы ты погиб в горах, – быть может, для того, чтобы мы с тобой подвели итоги.

— Ветер! – воскликнул Антоний совсем по-детски. – Это, ей-богу, нечестно! Монах рассказывал мне – а у меня в голове не умещалось! Этот твой братец – он ведь просто мерзавец, и что будет делать твоя жена – одна?

Тхарайя пожал плечами, сказал с насмешливой горечью:

— Кто-то совершает подлости, а кто-то платит за них богам. Тебя это удивляет? Не должно бы. Не тебе, мальчик, осуждать моего брата. Отойди от меня, наконец: мне бы не хотелось тратить свои последние минуты в мире подзвёздном на разговоры с тобой.

— Государь, – вдруг сказал Доминик, – скажи, нельзя ли пожертвовать мной? Я знаю, что выбор должен быть доброволен и свершён из любви к этой земле – право, я подхожу. Государь, поверь, я люблю ваш мир всей душой… – и, когда Тхарайя отрицательно тряхнул головой, а Антоний издал невнятный протестующий возглас, торопливо добавил: – Я устал, государь. Я ранен, болен… я всё равно умру скоро. Пожалуйста, позволь мне сделать это!

Глаза монаха светились, хоть в них и стояли слёзы. Он говорил так истово, что ни у кого из слушавших не возникло ни тени сомнения в его решимости и силе. Тхарайя печально улыбнулся.