Книга Корона, огонь и медные крылья, страница 229 – Максим Далин

— Ты хочешь стать принцем Ашури, Антоний? – сказал он слегка оттаявшим голосом. – Хочешь получить эту землю любым способом? Ты хоть понимаешь, что это означает братский союз – с землёй и со мной? Не хватало мне ещё и такого брата…

Антоний улыбнулся, заметил, что слеза уже дотекла до середины его щеки, стёр её тем движением, каким в раздумье потирают переносицу – и сказал:

— Неужели я был бы твоим худшим братом, Ветер? Мне же монах перевёл, что тебе Жанна говорила. Я знаю, что твой единокровный братец натворил подлостей уж не меньше, чем я. Ну что ты споришь со мной?! Я же умереть за тебя хочу, а не на трон за тебя сесть!

— Если бы я был уверен в том, что древние силы примут твою жертву… – задумчиво проговорил Тхарайя. – Отвага и любовь, говорят древние пророчества, а я не уверен насчёт второго в твоей душе… младший брат…

— Любовь будет моя, – тихо сказал Доминик. – Моя любовь – его королевская кровь и отвага. И мы закроем эти ворота на такой долгий срок, какой только выйдет – может, на вечность… Государь Тхарайя, на скрижалях истории есть такие письмена, которые не смываются и не переписываются ничем, кроме крови.

— Что же собираешься смывать ты, солнечный воин? – спросил государь.

— Грязи достаточно, – сказал Доминик грустно. – Жестокость, слабость и глупость. Неумение убедить, гордыня и амбиции. Я, как и мой принц, мой бедный друг Антоний, дёргался от нелепицы к нелепице – а если именно я мог бы что-то предотвратить?

— Вряд ли, – сказал Тхарайя. – Нут бросила кости.

— Для меня это не слишком важно, – сказал Доминик. – Я так устал, что способен на одно-единственное доброе дело – на последнее доброе дело.

Антоний сгрёб его в охапку. На лице Доминика отразилась мгновенная острая боль – и её тень исчезла. Он улыбнулся Антонию, прислонившись к его плечу. В этот миг я поняла, что всё, что они говорили, говорилось всерьёз – и почувствовала благодарность, невыразимую никакими словами.

— Антоний, – сказала я единственное, что пришло мне в голову, – благослови Господь вас обоих! Я буду молиться за ваши души.

Антоний улыбнулся чисто и лихо.

— Я сам помолюсь за вашу, Жанна, – сказал он. – Я сегодня же предстану перед Господом, мне будет легче с ним побеседовать. А Доминик – он и вовсе свой человек на небесах.

Тхарайя всё смотрел на него испытующе, будто никак не мог принять решение – и, в конце концов, сказал:

— Ты уверен, что не отступишься в последний миг, Антоний? Я боюсь согласиться – ибо твоя слабость может стоить многих, многих жизней…

Антоний протянул ему раскрытую ладонь. Тхарайя взглянул изумлённо, потом вспомнил мои рассказы о северных обыкновениях – и пожал ему руку.

— Я не отступлюсь, – сказал Антоний. – О моей жизни ни один менестрель хорошей песни не выдумает – надо же дать им тему хотя бы смертью!

— Ты хорошо понимаешь, что тебя ждёт? – спросил мой государь, не выпуская его руки. – Это некрасиво и не так романтично, как тебе кажется. Твоё тело сгорит – ты готов?

Антоний дёрнул его к себе, ударил по плечу; Тхарайя, невозмутимый, как степь и горы, только поднял бровь.

— Я могу быть героем! – сказал Антоний страстно. – Обо мне будут помнить не только как об убийце, правда? Разве такая память не стоит того, чтобы сгореть?

— Ты будешь мне братом, клянусь Нут и памятью предков, если сделаешь это, – сказал Тхарайя глухо, и Антоний снова улыбнулся открытой мальчишеской улыбкой.