Книга Корона, огонь и медные крылья, страница 71 – Максим Далин

И посмел переспросить:

— Ты там, во дворе, начал говорить, Керим…

Он посмотрел своими щёлочками, ухмыляясь, подумал и сказал:

— Тебя зовут Одуванчик, так я слышал? Одуванчик? Ну так вот, ты, Одуванчик, пока не суетись и меня не суети. Тут ничего испортить нельзя, а чтобы не испортить, торопиться нельзя. Ты, Одуванчик, терпеливый? Это важно, потому что это будет очень неприятно, а поэтому придётся здорово потерпеть.

Тут меня снова затрясло, несмотря на ти, тепло и его спокойную физиономию. Я чашку поставил на поставец: у меня так руки дрожали, что горячий отвар чуть себе на колени не выплеснул.

— Ты серьёзно? – спрашиваю.

Керим снова потёр пальцем моё клеймо – а я уже не дёрнулся, пусть делает, как знает, ему виднее – и сказал, раздумчиво так:

— Как может быть, чтобы несерьёзно, Одуванчик? Я же не злодей какой-нибудь, чтобы шутить с твоей надеждой, так что всё это серьёзно.

И меня осенило: это же правда! Крылья! Мои крылья! Он мне крылья вернёт! Нугирэк, неверный, шаманство, чернокнижие – всё равно, какая разница!

Я не то что взял прах от ног, я просто ткнулся головой в пол – и обнял его ноги, по-настоящему, не ритуально. И понёс какой-то бред вроде того, что стану ему рабом, вещью, чем он захочет, и пусть он делает что хочет и как хочет – я заранее на всё согласен, чтобы летать.

Керим меня силой заставил подняться, всё цокал и чмокал, был недоволен, что я так себя веду. Бормотал укоризненно, что раб ему не нужен – на что ему крылатый раб, а вещь – так вообще нельзя о себе говорить, у вещей не бывает души. Вот если я стану ему другом – ему и хватит, а служить я должен Ветру, и он, Керим, тоже служит Ветру, а ещё у меня есть госпожа, так что ей – тоже, а ему довольно и дружбы…

От волнения я никак не мог ему объяснить, насколько это для меня важно, но Керим, кажется, и так понимал. А прервал меня этот парень с рассечённой бровью, Филин, кажется: всунулся в дверь, крикнул, что меня зовёт госпожа.

Я посмотрел на Керима; наверное, это несколько по-собачьи вышло. Он ухмыльнулся и закивал: «Иди-иди», тут у меня столбняк прошёл, и я побежал на тёмную сторону.

У меня ещё не было крыльев, но они меня уже несли. Почему-то казалось, что крылья меня приподнимут до Яблони, сделают хоть чуточку ближе – и я весь горел от этого.

Раадрашь ходила по моей комнате широкими шагами, из угла в угол; присела на подоконник, вскочила и снова принялась ходить. Она показалась мне очень взвинченной, злой и как-то беззащитно несчастной, как маленькая капризная девочка, которой вдруг отказали в требовании. Я думала, что ей хочется то ли кричать и топать ногами, то ли разрыдаться в голос, с воплями, то ли уйти к себе и хлопнуть дверью от неуверенности в слезах и криках, как в действенном средстве. От этого принцесса будила во мне не ответную злость, а жалость.

— Я ненавижу кастратов! – сказала Раадрашь наконец. – Ненавижу, поняла?! Я говорила об этом отцу и мужу – теперь говорю тебе! Один раз – и больше не стану повторять!

Даже когда она не повышала голос, её фразы звучали как окрики.

Дверь приоткрылась и вошла Далхаэшь, согнувшись, как рабыня. Она принесла поднос с чашками кавойе и творожными шариками, поставила его на поставец, согнулась ещё ниже – и взглянула на меня со жгучим любопытством.