Книга Моя Святая Земля, страница 104 – Максим Далин

Если канцлеру нужен благой — то благой от него никуда не денется. Но некромант нужен мне, думал Марбелл, нужен живым. Непременно живым — какая прибыль от его смерти?

Спасём приятелей. Я приду на помощь, будет славно: я вижу тебя, ты видишь меня, мы друг от друга ничего не скрываем. И некромант, возможно, явится сам. Может, явится и благой король тоже — но это уже не наше дело.

А говорить придётся либо с белым королём, либо при нём. Значит, главным образом нужна искренность. Если верить старым песням и сказкам Святой Земли так же, как верят местные жители, впитавшие их с материнским молоком, человек, отмеченный Божьей благодатью, особенно чувствителен ко лжи.

Не то, чтобы Марбелл верил этим сказкам, но по давней привычке решил перестраховаться.

Кирилл проснулся рано: ему показалось, что за окнами, затянутыми тонкой плёнкой, похожей на промасленную бумагу для запекания, ещё стояла глухая зимняя темень — но все обитатели дома уже были на ногах.

Старуха топила печь — и в избе чудесно пахло дымом и горящим деревом. Сэдрик поил младенца с ложки разведённым молоком. Младенцу не слишком нравился Сэдрик, но настолько нравилось молоко, что он не возражал против прикосновений чужого человека, только ёрзал, когда его держали уж слишком неудобно. Ренна смотрела на них с печи; насколько можно было прикинуть при свете лучины, она сама выглядела лучше, чем прошедшей ночью — истощённой и усталой, больной, но не полумёртвой.

Малыши сидели на свободной лавке и внимательно наблюдали за старухой — должно быть, ждали завтрака. Кирилл подумал, что дети уж слишком тихие и послушные — постоянный голод лишил их и сил, и живости, они даже не возятся и не клянчат, просто ждут — снова ужаснулся и тут же понял, что тоже голоден.

Непривычно голоден. То, что раньше казалось голодом, сейчас выглядело так, хорошим аппетитом после прогулки.

Мы вчера почти ничего не ели целый день, вспомнил Кирилл. Разделили мамину плитку шоколада — и всё. Дома, когда Сэдрик рассказывал о Святой Земле, в воображении вставали какие-то замки, битвы, драконы, принцессы — но уж точно не голод средневекового простонародья.

Воспитанный в Петербурге мог бы и лучше представлять себе, что такое ад, подумал Кирилл, ощущая презрение к себе. Он помнил семейные предания приёмных родителей о прабабушке, пережившей жуткую блокадную зиму, об одном прадедушке, убитом в Невской Дубровке, и о втором, ушедшем под ладожский лёд вместе с гружённой хлебом полуторкой — но дома всё это казалось глубокой мрачной стариной, подёрнутой густым туманом прошедших благополучных лет. Зло на Земле было отгорожено от Кирилла благостью, как стеной, казалось нереальным, темой то ли для боевиков, то ли для публицистики; чёртова магия не подпускала живых людей с их живой болью близко, превратила их в персонажей кино.

Зато здесь — вот она, боль. Давай, лечи.

Кирилл сел. Он думал о мире, в котором вырос, о море сиропа, о всеобщей любви, вызванной королевским даром и только им, о своей совершенно пустой жизни в круге благости, наполненной лишь ожиданиями перемен — и чувствовал, насколько в мире, где он родился, всё заострённее и важнее. Он уже уверовал самым истовым образом — и осознал, что именно на Святой Земле его место. Этим холодным тёмным утром, в продымлённой избе, жилище нищих крестьян, рядом с их голодными ребятишками — Кирилл переставал быть Кириллом даже для себя самого. Он становился Эральдом не только на словах.