Книга Имперский вор. Том 2, страница 38 – Дмитрий Ра

На всякий случай тоже смотрю на неё не отрываясь, пока Хатуров усаживается в своё кресло. И быстро проматываю в памяти воспоминания и эмоции Никиты Каменского по отношению к его опекуну.

Никита Хатурова побаивался. Был уверен, что граф держит его взаперти из-за того, что хочет прибрать к рукам родовой источник Каменских. Других причин Никита не видел и не искал. Несколько раз Хатуров пытался завести разговор о его будущем, но в ответ получал упорное «Мне всё равно, Александр Васильевич». В итоге Хатуров и принял решение запихать пацана в военное училище, где преподавал сам. Чтобы был под присмотром, как я теперь понимаю. Отсюда, надо думать, и наставничество.

— Присядь, – не предлагает, а приказывает граф. Смотрит пристально и задаёт довольно странный для него вопрос: – Как ты?

Усаживаюсь на стул, продолжая пялиться на статуэтку. Больше всего она похожа на слона с десятком щупалец вместо ног.

— Всё в порядке, Александр Васильевич.

— Я виделся с твоим камердинером. Он утверждал, что ты попал в разлом. Как ты оттуда выбрался?

К этому вопросу я давно готов.

Пожимаю плечами:

— Практически так же, как попал в него. Спиной вперёд, отпрыгивая от монстра – и вывалился из разлома. Повезло – монстр не успел. Без понятия, почему разлом открылся и сразу за мной закрылся. Вокруг был лес. Я не представлял, куда идти, трое суток блуждал, потом выбрался на трассу. Оказалось, что я в Подмосковье. Добрался до Москвы автостопом.

И попробуй докажи, что я вру.

Граф смотрит на меня так тяжело, что будь на моём месте настоящий Никита – потом бы от страха покрылся. И покрывался ведь в своё время!

Память – моя собственная – мигом подкидывает каменную морду наставника из военки моего мира. Вот тот точно так зырил на провинившихся. Хотелось немедленно залепетать, что, мол, не виноват, не делал, больше никогда не буду… И лепетали. У некоторых даже мочевой пузырь не выдерживал. Только было это едва не четыреста лет назад. Потому я прекращаю разглядывать фарфорового монстра и спокойно выдерживаю взгляд Хатурова.

— Сколько ты пробыл в разломе?

— Да всего ничего. Тот монстр сразу на меня и кинулся.

— Соболев сказал, что ты провалился в разлом вместе с химерингом.

Киваю:

— Я про него и говорю. Такой, вроде ящера. Я смутно помню, как всё было. Видимо, химеринг меня зачаровал.

— Я рад, что ты выжил, – кивает в ответ Хатуров.

Интересно, он действительно рад? Лицо бесстрастное, тон равнодушный…

А Хатуров без перехода меняет тему:

— Ты неплохо показал себя в военном лагере. Я удивлён. Понравилась служба?

— Устал сидеть взаперти, – кидаю я сквозь зубы. Никиту Каменского больше года из хатуровского поместья не выпускали никуда. Тут любой устанет.

— Я дважды объяснял тебе необходимость этого. Ты не слушал.

— С тех пор я кое-что… пересмотрел. И готов вас выслушать, Александр Васильевич. Так почему же вы не выпускали меня из поместья? Из-за князя Назарова? Ну, того, чьи люди пытались меня похитить по дороге в лагерь.

— В том числе. Насколько мне известно, ты уже в курсе, что собой представляешь в… скажем так, в политическом плане.

То есть он уже и со старшим Львовым обо мне переговорил. Но имеет право: Хатуров мой законный опекун. Однако иметь право – не значит иметь возможность.

— Представляю собой большую ценность, поскольку я – сирота из рода с тёмным эфиром, – любезно подсказываю ему.