Книга Имперский вор. Том 3, страница 102 – Дмитрий Ра

Хатуров пропускает нас в холл, и вот там меня ждёт настоящий сюрприз.

С лестницы на второй этаж несётся женщина, которую я узнаю не сразу. Точнее, настолько не ожидал здесь увидеть, что понимаю, кто это, лишь когда она долетает до меня. И резко тормозит, хотя явно собиралась кинуться на шею. Даже отступает.

Баронесса Полина Даниловна Каменская. То есть Суворова, конечно, по новому мужу. Это раньше она была Каменской, причём княгиней.

Мать Никиты. Собственно, уже моя.

— Здравствуй, мама, – сдержанно говорю я. А ведь я собирался завтра к ней ехать… Ну что ж, одним делом меньше. Здесь и поговорим.

— Никита! Здравствуй…

Пару секунд я пытаюсь разобраться в эмоциях, которые вызывает у меня эта женщина. Что сделал бы сам Никита?

Он скучал по матери, это да, и любил её. Но не мог простить, что она вышла замуж почти сразу после смерти его отца. Перестал с ней разговаривать и без сопротивления уехал к Хатурову.

Мальчишку можно понять. Но понять можно и Полину Каменскую – оставшуюся одну с несовершеннолетним сыном и кучей долгов, наделанных мужем.

Кстати, с долгами Станислава Каменского надо бы разобраться. Глава Тайной канцелярии сказал мне, что мой отец едва не разорился, добывая информацию о пропавших молодых аристократах. Большинство которых были из захудалых или обедневших родов.

Теперь понятно, что поиски привели князя Каменского к «Братству свободных». И узнал он нечто такое, за что его убили. Причём показательно и жестоко: сожгли родовое поместье вместе с хозяином. Только вот…

…поместье-то на самом деле цело, хотя знаю об этом только я.

Хотя, возможно, знает и жена князя. Моя мать.

Но прямо сейчас это не главное.

— Рад тебя видеть, мама! Я соскучился.

Решительно делаю шаг вперёд и обнимаю её. В памяти мигом начинают скакать обрывки детских воспоминаний Никиты. Слюняво-сентиментальных, но такие у всех одинаковы. Даже у самых сильных и чёрствых мужиков. Мать есть мать.

— Никита!..

Полина Даниловна сжимает меня в ответ, едва ли не тискает. Явно не ожидала от сына такого внезапного прощения, но принимает его сразу. Даже берёт в ладони моё лицо, разглядывает, говорит со слезами:

— Как же ты вырос! Сынок, я так по тебе скучала! Родной мой!

Меня опять душат в объятиях и заливают слезами.

Сплошные, в общем, розовые единороги. Не те, на которых ездит богиня любви из моего мира, а местные, несуществующие, символ всяческой милоты. Но оттолкнуть счастливо рыдающую мать я не могу. Глажу её по голове (Никита давно гораздо выше ростом), неловко бормочу подобающие слова.

И опять чувствую чей-то взгляд. Поднимаю глаза – на лестнице, посредине пролёта, стоит Мария Александровна Хатурова, жена моего опекуна. И она…

…широко улыбается.

Что ни разу не свойственно ледяной стерве графине Хатуровой.

Мария Александровна быстрым шагом спускается, подходит вплотную и буквально оттаскивает от меня мать.

— Полина, ну прекрати. Ну что ты, в самом деле! Дай ему хотя бы переодеться с дороги. Здравствуй, Никита. Ты очень вовремя, мы как раз собираемся завтракать. Полина, да идём же. Успеешь наобниматься, он тут шесть дней проведёт.

— Так вырос! – говорит ей моя мать, неохотно выпуская меня. – Ой, Матвей, здравствуй. Никита так вырос, Маша…

— Вырос, вырос, – кивает графиня, уводя её.