Книга Ведьмы из Броккенбурга. Барби. Часть 1-3, страница 200 – Константин Соловьев

Какой-то внушительный господин в пышном бордовом камзоле с нашитыми на рукавах бантами, украшенный пышными капелевскими усами[3], шествующий под руку с дамой, вместо того, чтобы укрыться, подобно прочим, отчаянно заулюлюкал и впился Барбароссе в рукав рубахи неожиданно цепкими пальцами. То ли бывший стражник, решивший продемонстрировать свою выучку и браваду, то ли пьяный, то ли попросту пытался рисоваться перед своей спутницей. Удар кастетом на ходу – страшный удар, сила бега, вложенная в него, делает даже обычный тычок сокрушительным, как удар лошадиным копытом. «Скромница» саданула его в правую глазницу, вызвав у господина с усами испуганный крик, пальцы его мгновенно разжались. Отличный удар, который, правда, едва не стоил жизни самой Барбароссе. Потеряв равновесие, она чуть было не покатилась по брусчатке, шлепнувшись на собственный мешок, но каким-то чудом удержалась на ногах, расплатившись за этот маневр одним только ободранным предплечьем.

Господин с пышными усами, прижимая руки к окровавленному глазу, прокричал ей вослед какое-то проклятье, навредившее ей не больше, чем брошенная в спину слива. Оглушенный болью, ослепленный яростью, он был слишком увлечен, чтобы сделать то единственное, что могло спасти ему жизнь – убраться с дороги у голема. А тот, верно, был слишком стар и дурно воспитан, чтобы воспринять возникшую на его пути преграду как нечто, требующее бережного отношения.

Позади нее негромко хрустнуло. Барбаросса не собиралась оборачиваться, боясь споткнуться и свернуть шею, но, скосив на бегу глаза, заметила в отражении оконного стекла, как серая махина из лязгающей стали, ни на миг не замедлившись, впечатала крохотную что-то кричащую фигурку в стену здания. Господин с капелевскими усами хрустнул как-то обычно и сухо, как раздавленный подошвой таракан, мгновенно сделавшись из солидного, грузного и внушительного маленьким и скомканным. Может, он умер, а может, и нет. С другой стороны, подумалось Барбароссе, с учетом того, сколько от него осталось, лучше бы ему и умереть…

Аутовагены, проносящиеся мимо нее по проезжей части, рычали, выплевывая в воздух пахнущую паленым мясом сажу и надсадно завывая. Некоторые из них, пролетающие ближе всех, так и норовили зацепить раскачивающимися фонарями ее по голове или вцепиться резной решеткой в предплечье. Им, адским хищникам, вынужденным тащить чертовы коробки на колесах, тоже отчаянно хотелось поучаствовать в погоне, они чувствовали разлитый в воздухе запах ее страха, они хотели пировать ее сладким мясом, но, будучи стиснутыми ограничительными чарами, вынуждены были проноситься мимо, рыча и воя от бессилия.

Вот если бы она оказалась на проезжей части…

Раздавили бы, подумала Барбаросса, силясь не сорвать дыхание, клокочущие в горящих легких. Раздавили, растерзали и разнесли бы клочки по всему Верхнему Миттельштадту. Нет, на проезжую часть нельзя соваться, никак нельзя.

Она ловко обошла стоящий у нее на пути колодец, основательный, с каменной кладкой и стальным воротом – голем смял его, выворотив оголовок из земли, точно трухлявый зуб из старой челюсти. Она проскользнула под брюхом у порожней телеги, замершей у подъезда, едва не расчертив землю подбородком – голем врезался в нее на всем ходу, разметав в сторону колеса, оглобли и доски. Она перескочила глубокую сточную канаву, надеясь, что ее преследователь завязнет в ней, а то и полетит кувырком – голем пропахал ее, точно ядро исполинской пушки, прошедшее по мягкой пашне, лишь забарабанили кругом комья земли да мелкая каменная крошка.