Книга Ведьмы из Броккенбурга. Барби. Часть 1-3, страница 8 – Константин Соловьев

— Добрый день, почтенный сеньор Мухоглот! Как нынче погодка?

Мухоглот, ни разу в жизни не покидавший университета, заученно отвечал ему по-итальянски:

— Un po' più caldo che nelle profondità dell'inferno stesso, caro professore![5]

Профессор Бурдюк раскатисто смеялся, отчего его одеяния издавали опасный треск, и только тогда принимался за лекцию. Иногда, растолковывая своим студенткам метод перегонки души растений[6] с водяным паром и сердясь на их несообразительность, он делал вид, что обращается к гомункулу, растолковывая тому азы спагирии, и плевать, что тот не понимал ни слова из сказанного:

— Что нам надлежит сделать, если мы желаем получить эликсир из уже высушенного растения, особенно такого строптивого, как психотрия? Вижу, многие из вас потупились, мои дорогие ученицы, и это огорчает меня. Это означает, что я потратил много времени, обучая вас науке, для которой вы не созданы и не годитесь. А вот сеньор Мухоглот, несомненно, превосходно знает, только поглядите, как он ерзает в своем сосуде! Уж сеньор Мухоглот отлично помнит лекцию, которую я читал третьего дня! Он-то помнит, что всякое растение при высушивании, теряя воду, неизменно сохраняет в себе Серу и Сущность, которые могут быть извлечены с помощью надлежащего подхода. Именно Сущность нас сейчас и интересует. А еще сеньор Мухоглот шепчет мне на ухо, что в этот раз нам кроме экстрактора и толики спирта потребуется терпение, ибо психотрия[7] – сложный препарат и тремя или даже четырьмя экстракциями тут не обойтись, здесь потребуется по меньшей мере полдюжины…

Может, потому он и держал гомункула при кафедре, подумала Барбаросса, слезая с парты, чтобы пройтись по лекционной зале. Не потому, что от него был какой-то толк в занятиях, с тем же успехом его могла бы заменить пустая рассохшаяся бочка из-под огурцов, а по той же причине, по которой какой-то старый пидор, имя которого она успела позабыть, когда-то ввел в сенат своего коня. Не для того, чтобы оказать честь своему питомцу, а для того, чтобы продемонстрировать всем прочим их ничтожность. Эту роль гомункул выполнял необычайно успешно.

Может, поэтому Мухоглот неизменно служил мишенью для шуточек всех обозленных сук, мнящих себя ведьмами. В глаза, понятно, ему никто и слова не говорил, но стоило профессору Бурдюку отлучится в свой кабинет, как на него обрушивался целый шквал из насмешек и паскудных шуточек. Озлобленные суки, часом ранее бледневшие в тщетных попытках понять, как фазы Луны влияют на изготовление целительных арканумов, наперегонки соревновались в остроумии, строя предположения о том, кем приходилась его мать и какие события в ее жизни привели к его появлению на свет.

Были и другие забавы, которым они охотно предавались, пользуясь отсутствием профессора. Можно было наковырять с потолка побелки и высыпать в банку с гомункулом, заставив сморщенного человечка беззвучно кашлять, исторгая из пасти пузыри воздуха. Можно было натрусить ему засохших мух, великое множество которых, убитых магическими испарениями реактивов, скапливалось между рамами – при виде них Мухоглот впадал в исступление, принимаясь жадно пожирать их, запихивая глубоко в пасть. Можно было… Барбаросса знала великое множество таких шуток – некоторые из них она сама и изобрела – но сейчас заниматься этим было лень, октябрьское солнце и затянувшееся ожидание разморили ее сверх всякой меры. Поэтому она предпочитала просто изводить его, придумывая все новые и новые колкости.