Книга Кровавый рубин, страница 62 – Наталья Тимошенко

Он не стал отвечать. Резким, коротким движением ударил ее по лицу. Ольга отлетела в сугроб, подсвечник упал в снег, и свечи погасли. В наступившей тишине она слышала только тяжелое, прерывистое дыхание мужа. Иван Игнатьевич несколько долгих секунд возвышался над ней, а затем развернулся и пошел прочь.

Утро встретило Ольгу серой дымкой за окном и невыносимой болью в скуле. Открыв глаза, она сразу увидела мужа. Дернулась испуганно, прижалась спиной к изголовью кровати. Однако сейчас он не стоял над ней, как вчера. Сейчас он стоял на коленях у ее кровати, уткнувшись лбом в край одеяла. Его огромные плечи подрагивали.

— Оленька... бес попутал... — глухо заговорил он, не поднимая головы. — Душа изболелась, дела приисковые с ума сводят. Прости зверя, не губи... Люблю ведь, очень тебя люблю.

Он поднял на нее красные, воспаленные глаза, в которых блестели настоящие слезы. Схватил за руку, покрывая кожу поцелуями, но Ольге казалось, что ее касается не человек, а холодная, чешуйчатая змея. Все те теплые чувства, что она взращивала к мужу несколько месяцев, исчезли, испарились за одну ночь. Вылетели из ее тела вместе с тем ударом. Остались лишь страх, животный ужас и желание бежать. Бежать что есть сил. Подальше, домой, в Петербург.

— Что это за место внизу? — дрожащим голосом спросила она, пытаясь отнять руку.

Лицо Верховодина мгновенно изменилось. Слезы не исчезли, но взгляд снова стал жестким и опасным.

— Больше туда не ходи, Ольга. Никогда. Это для твоего же блага. Ради дома нашего, ради детей, что будут у нас. Там — дело всей моей жизни. И больше тебе знать не надобно. Дай слово, что забудешь дорогу вниз. Дай слово, или я за себя не ручаюсь. Буду любить тебя пуще прежнего, богатствами осыплю, но и ты должна меня слушаться. Поняла?

Он сжал ее пальцы так сильно, что кости хрустнули. Ольга смотрела на него и понимала: тот человек, за которого она выходила замуж в Петербурге, никогда не существовал. Здесь, в тайге, жил другой, настоящий — Хозяин, который не остановится ни перед чем.

Ольга больше не выходила из своих покоев без нужды. Синяк на скуле налился багровой спелостью, а затем начал желтеть, но след на запястье от пальцев Ивана Игнатьевича будто прожег кожу глубже, до самой кости. В доме воцарилась удушливая тишина. Слуги ходили на цыпочках, Софья Аркадьевна проплывала мимо бледной тенью, и только глаза ее, холодные и всезнающие, неотступно следили за каждым движением хозяйки.

По ночам из вентиляционных решеток печей доносился теперь не просто холод, а странные звуки: низкое, утробное гудение, похожее на хор сотен голосов, поющих одну бесконечную ноту. Ольге казалось, что дом дышит, что под паркетом пульсируют те самые багровые жилы, которые она видела в лаборатории.

Однажды вечером, когда метель особенно яростно билась в окна, Катя, задергивая шторы, вдруг упала перед Ольгой на колени. Руки ее дрожали, а лицо было серым от ужаса.

— Ольга Николавна, милая, уезжать надо! — сорвалась она на приглушенный крик. — Не ровен час, и нас с вами в тот подвал снесут. Я ночью видела... видела, как из лесу к дому тени шли. Не люди то были, Ольга Николавна, ох, не люди! Они к пристройке той ластятся, точно собаки к хозяину. Бежать надо, бежать, не дожидаясь весны! Весной все растает, повозка не проедет, пока дорога не высохнет, а дождемся ли мы?