Книга Восемнадцать минус, страница 28 – Павел Давыденко

— У нее просто воображение хорошее, – сказал я, пытаясь сдержать дрожь.

— Может быть, – согласился дядя Вася. – А может, и нет.

Он встал, поставил кружку в раковину.

— Значит, по инструменту договорились, – сказал дядя Вася. – И, если что понадобится… – он посмотрел на меня чуть дольше, чем нужно, – ты заходи.

— Заметано, – кивнул я.

Дядя Вася поднялся, кивнул нам и ушел. Я закрыл дверь и прислонился к ней лбом.

— Он знает, – сказала Рита тихо.

— Нет, – ответил я. – Откуда бы?

— Уле снится какая-то дрянь. И ты видишь, что она рисует?!

— Подумаешь… ну нарисовала. Я тоже раньше рисовал всякую дрянь.

— Максим… – Рита облизнула губы. – Ты и правда думаешь, что мы вывезем?

— Вывезем. Ты, кстати, довольно убедительная была.

Рита фыркнула, в туалете зашумела спущенная Улей вода.

Уля с утра была какая-то не такая.

Не то чтобы прям больная, не то чтобы лежачая. Просто вялая. Сидела на диване, уткнувшись в подушку, и смотрела в одну точку. Когда я спросил, хочет ли она есть, она пожала плечами.

— Не хочу.

— Вчера вечером тоже не хотела.

— Жарко…

Я сходил на кухню, взял старый термометр из аптечки. Уля не сопротивлялась, и когда я засунул ей градусник под мышку, лишь поморщилась.

За окном уже парило по-настоящему, не июнь даже толком, а такая жара уже стоит. В прошлом году в это время частенько шли грозы. И я помню, как мы тогда вечерами смотрели разные фильмы, сериалы – ну, что-то вроде традиции установилось. Ну, а потом маме стало уже тяжело сидеть на диване даже час… А без нее смотреть что–либо не хотелось.

Я открыл окно, но воздух не шел. Такое ощущение, что кто-то накрыл все большим пластиковым пакетом. От такого сравнения у меня по спине пробежали мурашки.

— Максим, у тебя лицо такое страшное, – пробормотала Уля.

— Так уж и страшное, – моргнул я. – Опять выдумываешь.

— А как там папа? Рита мне сказала, что он там перевоспитывается, в тюрьме.

— Да, правильно.

— Как в детском саду, что ли? Там же детей тоже воспитывают, – глаза ее лихорадочно поблескивали. – Он не ходил, когда был маленький, он мне сам говорил! Поэтому в тюрьму отправился, да?

— Нет… – я положил ей ладонь на лоб. Горячая, но не так чтоб сильно. Не поймешь сразу. – Сравнила тоже, детсад и тюрьму. В тюрьме отбывают наказание… если совершил что-то незаконное.

— А незаконное – это плохое?

— Да.

— Значит, папа плохое что-то сделал?

— Не совсем… Иногда вроде как ничего плохого не сделал, а все равно сажают. Или вот наказывают не другого кого, а тебя – в тюрьму, вместо него. Ну, по ошибке там.

— А вместо кого папу посадили?

— Слушай, много вопросов задаешь опять… Какая разница, если он уже выходит скоро?

Рита наморщила лоб:

— Может, мы его поймаем… и папа пораньше выйдет? Максим, я писать хочу.

— Так иди. Градусник давай сюда.

Уля тяжело слезла с дивана, как старушка, и побрела в туалет. Я повертел градусник, серебристая полоска вытянулась дальше красной отметки: тридцать семь и два. В висках у меня тут же застучала кровь. Ну почему сейчас именно? Почему так не вовремя?

Понятно, что болезнь никогда не бывает кстати. Но теперь… Я медленно вошел на кухню.

— Что там? Покажи, – потребовала Рита. Я отдал ей термометр.

— Это температура, Максим, – сказала Рита с нажимом. Ее раскрасневшееся лицо поблескивало, спутанные волосы выбились из собранного кое–как пучка. Рита выглядела так, будто ее саму лихорадка охватила.