Книга Матриархия, страница 6 – Павел Давыденко

Мочевой пузырь тут же задрожал, протестуя против такого зрелища.

Лена буравила меня взглядом, раздувая ноздри. Юрец клокотал: она сдавливала ему горло пальцами. Ногти впились в кожу вокруг кадыка, проступила алые капли.

— Отпусти его, тварь!

Соседка продолжала рычать. Встала, и одна грудь вывалилась из халата. Большая, чуть отвислая, с пупырышками. Утро-то прохладное.

Лена выставила вперед скрюченные пальцы с обломанным маникюром и поперла на меня. Сделала выпад пастью, как оскалившаяся собака. Я отпрыгнул в сторону, и железка изгороди чирканула по макушке.

Ручеек обжигающей боли сбежал по позвоночнику.

Соседка опрокинула меня. Мы перевалились через изгородь кульбитом, так что сверху оказался я, и девушка вгрызлась мне в предплечье.

Самые сильные мышцы в организме человека - челюстные. Факт.

Пнул соседку ногой в живот. На белесой коже отпечатался протектор подошвы. Краем сознания похвалил себя, за кеды, а то пришел бы в шлепках.

Я вмазал ей кулаком в нос. Соседка оторвалась от моего предплечья вместе с лоскутом кожи. Хлынула кровь, но боли почему-то не было.

Она встала быстро, как кошка. Пантера чертова. И шипит. Слюни блестят на губах, из ноздри стекает струйка крови.

Я подхватил палку. Удар пришелся соседке точно в скулу. Сейчас Лена не была для меня женщиной или там человеком даже, просто - опасная тварь.

Чтоб не упасть, соседка сграбастала живую изгородь. Виноград захрустел, зашелестели сухие листья, а я послал еще один удар вдогонку: специально метил в уже поврежденное место.

Переносица хрустнула, из ноздрей хлынул поток. Капли крови попали на бетонную дорожку, оросили виноградную лозу.

Красные бисеринки, на спелых ягодах.

— Ч-чщерт... Юрка! Что с ней вообще?

— Я... я... Не знаю! Я НЕ ЗНАЮ! НЕ ЗНАЮ!

Сломанный нос Лену не успокоил. Девушка перевернулась со спины на живот, напоролась ладонью на арматурину, и даже бровью не повела.

Зомби так быстро не двигаются. Да и не походила соседка на ожившего мертвеца.

На халате и на груди девушки образовался бордовый фартук, затекла кровь и в пупок. Халат теперь развязался полностью, так что я теперь видел и причудливо выбритый передок: широкая стрелка указывает на «вход».

— УБЕЙ ЕЕ! - завизжал Юрец. Сам он чем-то гремел, что-то искал, суетился. Соседка вновь поперла на меня. Теперь уже прихрамывая. По запястью у нее стекала кровь, и я почему-то подумал о распятом Иисусе и стигматах.

Дрын тренькнул и переломился. У соседки мотнулась голова. Лена теперь сидела на четвереньках, опустив голову, из носа продолжала струиться кровь. На щеке - рваная рана и в просвете видны желтоватые обломки зубов и язык, но все равно она пыталась встать, как робот с зацикленной программой. Или как пьяная вусмерть.

Юрец визжал, с перекошенной рожей. Потом мелькнуло солнце на железе, а после - влажный треск, хруст.

Черный провал. Помню, как цеплялся за изгородь, а желудок болезненно сокращался, выплевывая тортик, сырный пирог, кофе.

В глазах темно. Потом все стало темно-зеленым, потом серым.

После краски вернулись, но день показался выцветшим, как будто кинескоп у «телевизора» всего сущего подпортился.

После я различил соседку. Распахнутый халат - полы, как крылья мертвой бабочки. Ноги, руки, пальцы, голова - все это будто вылеплено из грязного воска. Стрелка-вход. Расколотая тыква, обрамленная паклей. И снова «малиновое варенье», с добавлением желтоватой, губчатой сыворотки.