Книга Двуликий бог. Книга 2, страница 51 – Мэл Кайли

Губы бога лукавства были сшиты ремнями.

Кровоточащие, плотно сомкнутые, болезненно искривлённые, они улыбались. Зловеще и неестественно. При этом глаза Локи смотрели на меня так, что словами не передать. Сколько в них было ненависти, страдания, унижения, но прежде всего отчаяния. Беспросветного непреодолимого отчаяния и безнадёжности. Они блестели. Гордец никогда не позволил бы слезам показаться на глазах, но, клянусь, они блестели в самой их глубине. Сердце моё почти остановилось, дыхание перекрыл ком горечи и собственных слёз, зародившихся даже не в груди, а будто сразу в горле.

— Кто? — сипящим, неподвластным мне голосом спросила я. — Кто смел такое сотворить с тобой? — и хотя глаза мои плакали, отпуская на волю сострадание и душевную боль, губы перекосило от гнева — я чувствовала это по напряжённым уголкам, тянущимся к низу, по злой дрожи всей нижней половины лица. Я не владела собой — я это знала. Да и как тут можно было сохранить самообладание? Как можно описать словами то многообразие противоречивых чувств, какие испытываешь, если кто-то надругался и унизил твоего любимого? О, это не боль и не ненависть — их, поверьте мне, недостаточно — это ощущение, которому не придумано названия, мучительное и уничтожающее. — Мой бедный Локи, — с горечью прошептала я, приблизившись и опустившись перед ним на колени. — Я уничтожу того, по чьей вине это произошло, — и, повинуясь бессознательному порыву, я сжала мужа в объятиях. Я не лукавила. Мной овладела такая ярость, что не умещалась в груди, и я едва могла дышать. Двуликий бог не сопротивлялся, безвольно склонившись ко мне и так же безвольно положив голову на моё плечо. И это было хуже всего. Он действительно был сломлен: так, как я и представить себе не могла.

Я мало припомню моментов за нашу долгую жизнь, когда Локи позволял себе проявить слабость, хоть на миг утратить уверенность в себе. В тот вечер, однако, он был так безразличен ко всему, что я не уверена даже, помнил ли он себя, осознавал, где находится и что творит, ослеплённый болью и ненавистью. Какая ирония — он не мог сказать мне об этом. Какой-то самонадеянный наглец, вероломное чудовище лишило бога обмана его главной силы — не власти над пламенем вовсе, а насмешки, издевательской лукавой улыбки, точных остроумных речей, хитрости, изворотливости, обходительности — всего, из чего он на самом деле был соткан. Я могла бы позабыть его лицо в тот вечер, но не блестящие тёмные глаза — и живые, и равнодушные — такие же мечущиеся и противоречивые, как их владелец.

Я стояла перед ним на коленях, обняв горящие щёки, сочувственно приоткрыв губы и не сводя с него взора. Так продолжалось несколько долгих мгновений, в которые ни он, ни я не были способны пошевелиться, прервать свою безмолвную связь. Затем я ослабела и без сил опустилась на пол, сделала жадный глубокий вдох. Голова кружилась. Сколько я не спала? Одну ночь, другую? Несколько лет? Да и то непередаваемое потрясение, которое мне только что довелось испытать и телом, и душой, не прибавляло сил. Локи тяжело обрушился рядом, я едва успела поймать его голову, чтобы обессиленный супруг не ударился о камень. Мы выгорели. Накал страстей был слишком высок. Слишком. Слишком много бессильной ярости, неуправляемого отчаяния, изматывающей боли, выводящей из себя несправедливости. Кому это было по плечу? Будь ты хоть сотни раз воин, повелитель, бог, ты всё же смертен. Тебе не чужды слабости человека. Всему есть предел.