Книга Свобода без корсета, страница 50 – Людмила Вовченко

— Селина тоже казалась честной.

Имя прозвучало спокойно.

Слишком спокойно.

Александр почувствовал, как внутри привычно похолодело.

Селина.

Три года прошло, а имя всё ещё имело неприятный вкус.

Не боли.

Нет.

Боль выгорела быстро.

Осталось отвращение к собственной слепоте.

Она была идеальна.

Именно это теперь казалось самым подозрительным.

Безупречная дочь хорошей семьи. Достаточно красива, достаточно воспитанна, достаточно умна, чтобы не казаться пустой. Она умела слушать. Умела смеяться вовремя. Умела говорить с его отцом о благотворительности, с матерью — о домах, садах и семейных традициях, с ним — о поездках, книгах и будущем так, будто действительно представляла это будущее рядом.

А потом Александр случайно услышал, как она разговаривает со своей компаньонкой.

Не всё.

Достаточно.

«Изабель придётся отодвинуть. Сначала мягко. Потом дом в Нормандии. Она слишком привыкла командовать, но после свадьбы это будет мой дом».

Он тогда не вошёл сразу.

Стоял за приоткрытой дверью и слушал, как женщина, которая через месяц должна была стать его женой, холодно раскладывает его семью как предметы мебели.

Мать — убрать.

Отца — уважать на людях, ограничить в делах.

Его — «направить».

Слово было именно таким.

Направить.

С тех пор Александр плохо переносил женщин, которые слишком быстро говорили о будущем.

И материна подозрительность, при всей своей тяжести, не родилась на пустом месте.

— Маргарита Лакруа не похожа на Селину, — сказал он.

— Сейчас — нет.

— Именно.

Изабель повернула голову.

— Что значит «сейчас»?

Александр прошёл к столу, взял одно из новых лекал, которое попросил зарисовать по памяти сразу после возвращения. Он не мог забыть угол линии, которую заметил у Маргариты. Слишком интересно. Слишком непривычно для обычной портнихи.

— Она стала другой за очень короткое время.

— Люди меняются после болезни, потери, страха, удара.

— Или после решения.

— Какого?

— Перестать быть удобной.

Мать молчала.

Александр положил лист обратно.

— Ты сама это видела. Она не просто дерзит. Дерзить легко. Она считает. Оценивает риск. Видит назначение платья как инструмент влияния. Замечает не ткань отдельно, а женщину внутри ткани.

— Красиво сказано.

— Точно сказано.

Изабель встала и подошла к столу.

— Тебя задела её фраза о женщине внутри ткани?

— Да.

— Почему?

Александр посмотрел на образцы.

— Потому что на фабрике мы слишком часто говорим о ткани так, будто она заканчивается на рулоне. Плотность. Цвет. Цена. Износ. Партия. Срок. А она сегодня напомнила, что ткань становится важной только тогда, когда начинает служить человеку.

— Женщине, — уточнила Изабель.

— В её случае — женщине.

Мать взяла бокал, который он так и не допил, посмотрела на янтарную жидкость и поставила обратно.

— Адель действительно приедет завтра.

— Я знаю.

— И я не позволю мадемуазель Лакруа превратить мою племянницу в предмет обсуждения.

— Вы как раз для этого к ней и пришли.

Изабель медленно подняла глаза.

— Осторожнее.

— Мама, ты могла заказать платье у дома Лемуан. Или у мадам Жирар. Или у любой портнихи, которая выполнит всё ровно так, как ты скажешь. Но ты поехала к Лакруа. После слухов о её странностях. После того как услышала о её новых лекалах. После того как захотела проверить, правда ли она сошла с ума или просто начала думать иначе.