Книга Не стоит грубить феям, страница 61 – Ярослав Лосик

— «Пустой карман»? — переспросил он.

— Ну да. А что?

— Да это ж… — он замолчал, поскрёб затылок и покосился на меня, явно прикидывая что-то в уме. — Так это… Такую таверну все знают.

— Вот и отлично, — сказал я беззаботно.

Лайош некоторое время молчал. Потом усы его медленно поползли вверх.

— Ну, — произнёс он слишком радостно, — если надо — отвезу. Отчего ж не помочь хорошему человеку.

— Вот и договорились, — внутри меня всё ликовало.

Выбраться из-за стола оказалось проще, чем я думал. Пока скрипач яростно пилил струны, развлекая деревенских, а Вайорика с Андрашем подробно отвечали на вопросы неутомимой бабки в двух платках про будущий огород, мы с Лайошем тихонько смылись со двора.

Пришлось немного подождать в засаде, пока наконец появился сияющий усатик с обещанным транспортом. От его вида мне поплохело… Колёса телеги явно держались на честном слове, доски кое-где прогнили и были подвязаны верёвкой, а лошадь, учуяв меня, подняла голову, посмотрела с усталым укором и медленно опустила обратно.

— Бодрая лошадка, — отметил я.

— Конь-огонь, — с гордостью подтвердил Лайош.

Выбора у меня не было и мы поехали.

Деревня быстро осталась позади. Дорога пошла мелким лесочком. Лайош что-то тараторил, не замолкая, а я думал про Каркунью, изредко угукая ему в ответ.

Примерно через четверть часа лошадь вдруг остановилась, а Лайош, кажется, и не думал её подгонять.

— А мы уже приехали? — удивился я.

— Тут тихо, — сообщил Лайош. — Красиво. Птички поют.

Птички действительно пели. Я на всякий случай оглянулся — дорога пустая, лес стал заметно гуще, деревни не видно.

— Слушай, — сказал Лайош, придвигаясь, — а ты умная. Тонко всё придумала.

— Что придумала? — насторожился я.

Он по-лисьи ухмыльнулся и стал ещё больше похож на похотливую крысу.

— Ну всю эту историю про «Пустой карман». Проверяла, да? А я сразу догадался.

— Чего?!

— Да не кривляйся уже. Я человек понятливый. Можно и прямо.

И он без предупреждения водрузил обе свои лапы на мою, точнее, конечно, на Шарлоттину грудь.

— Охренел?! — взвизгнул я и долбанул его по потным граблям.

— Да ладно тебе, — он перехватил мою руку, и хватка у него оказалась неожиданно крепкой для долговязого дохляка, — тут нас никто не увидит и не услышит. Чего смущаться-то? Сама ж намекала.

Я не смущался. Я лихорадочно соображал, с чего вдруг человек-крыс воспылал ко мне вполне недвусмысленными чувствами и почему решил, что я как-то к этому причастен.

— Да какие намёки, к чертям собачьим?!

— А такие, — он уже вплотную прижал меня к краю телеги, и усы его оказались в совершенно невыносимой близости. — В «Пустой карман» она захотела, ага, как же! Все знают, чем в таком злачном местечке девицы занимаются, так чего тянуть?

Я снова дёрнул руку. Он не отпустил, а у меня, как назло не было ничего, чем можно было бы врезать сбрендевшему ловеласу. И даже если мне удастся освободить руки — что дальше? Я сижу в чужом теле, на краю телеги, посреди незнакомого леса. Кулаком в рожу — это да, это я умею, но кулак у меня не тот, что раньше, а Лайош, при всей своей нескладности, вдвое тяжелее. Кричать? И кто услышит кроме белок? Бежать? Он остановит меня раньше, чем я слезу с телеги.

Я уставился в его самодовольную физиономию и первый раз за всё время пребывания в этом сумасшедшем мире по-настоящему почувствовал себя беспомощным.