Книга Пункт назначения 1978, страница 3 – Виктор Громов

Отец открыл сразу. Словно ждал, стоя в коридоре. Даже замок не щелкнул.

— Входи.

Он распахнул передо мной дверь и посторонился пропуская. Мерзко пахло болезнью и умиранием. Удивительно, но у старости и смерти есть четкий узнаваемый запах. Иногда кажется, что его узнавание заложено в нас на уровне генов. Здесь этот запах был концентрирован до предела.

Отец протянул мне старенькие тапочки. Я послушно переобулся, повесил на крючок ветровку и спросил:

— Мать в спальне?

Он кивнул, потом суетливо отвел взгляд и проговорил:

— Погоди, я первым зайду.

Первым так первым. И отец проскользнул внутрь. До меня донеслось:

— Наденька, ты только посмотри, кто к нам пришел!

Тон был излишне ласковый, лебезящий.

— Кто?

Голос матери безжизненно шелестел. От обычной энергии и силы не осталось и следа. У меня сжалось сердце. Как давно я видел ее последний раз? Пятнадцать лет назад? Нет… семнадцать. Точнее, это она отказалась видеть меня. А я не посмел нарушить ее волю. Отец выглянул в дверной проем и махнул рукой, мол, заходи.

Мать лежала на кровати, куда больше похожая на страшную копию самой себя, на восковую куклу, чем на живого человека. Жиденькие седые волосы были аккуратно зачесаны назад и заколоты дешевым пластиковым гребнем. Поверх одеяла лежали сухие руки.

Мне она не обрадовалась.

— Здравствуй, мама.

Равнодушный взгляд мимо. Голос стал резким, каркающим.

— Саша, ты зачем его привел?

Отец заюлил:

— Ну, как же, Наденька, он должен был прийти, все же он наш сын.

— У меня нет сына. У меня никогда не было сына. Я не знаю этого, — она брезгливо поморщилась, — и знать не хочу. У меня была дочь. А он…

Она замолчала, не договорив, и отвернулась. Куда уж яснее — здесь я был лишним.

— До свидания, мама.

Я вышел, свернул в кухню и уселся на табурет возле приоткрытого окна. Обычно здесь курил отец. Так не будем нарушать традицию. Сигарета сама прыгнула в пальцы.

Пока отец успокаивал мать, я успел выкурить две штуки, но легче не стало. Он пришел какой-то осунувшийся, усталый, погасший. Чиркнул спичкой, поставил на газ чайник.

— Чай будешь?

Я покачал головой, раздумывая, не закурить ли третью.

— А кофе?

И тут я не сдержался:

— Папа, ну ты-то хоть понимаешь, что я здесь не при чем?

Он стыдливо опустил глаза и пробубнил уклончиво:

— Как тебе сказать…

Не раскуренная сигарета переломилась в пальцах, сердце сковал лед.

Отец договорил:

— Только в тот день с Ирочкой был ты…

— Папа!

Я не мог поверить своим ушам. Ладно мать. Женские поступки часто лишены логики. Но отец! Если даже он…

— Извини. Мне все понятно. Больше не буду вам мешать. Ты тоже можешь считать, что у тебя никогда не было сына.

Наверное, это прозвучало жестоко, только отец даже не стал меня останавливать. Он стоял и дрожащей рукой пытался надеть на чайник свисток. Я метнулся в коридор, скинул тапки, подхватил подмышку куртку и… не смог сразу попасть ногой в кроссовок. Глаза застилали слезы. В голове стучало.

Надо же, а я считал, что никогда больше не смогу заплакать. Слишком много слез было пролито тогда — в августе далекого семьдесят восьмого. Слишком много боли тогда пришлось пережить. Все эти годы я думал, что тот кошмарный август выжег во мне жалость. Навсегда. Ан, нет! Жаль было мать. Жаль отца. Жаль себя. Себя, пожалуй, жальче всех.