Книга Дознание брошенной жены. Мой муж убил моего мужа, страница 122 – Ангелина Сантос

Она сжала губы.

— Мне больше не нужны обещания. Мне нужен человек, который попробует.

Я посмотрела на нее и поняла, что именно ради таких фраз стоило открыть дверь утром самой.

— Тогда начнем.

Рабочий день пошел дальше: записи, запросы, спор с поверенным, который считал, что женщины из Дома тихого призрения «слишком эмоциональны для самостоятельных имущественных решений», короткий визит Мелисенты, принесшей новые бумаги и резкое замечание Рейнарду за то, что он снова назвал архивный надзор сонным болотом. Он ответил, что имел в виду исключительно скорость обработки дел. Мелисента сказала, что за такие уточнения когда-нибудь начнут штрафовать. Я подписала три ходатайства, пока они спорили, и сэкономила нам всем время.

К вечеру контора наконец опустела.

Лина ушла проводить Милену до экипажа. За окном зажглись фонари. На площади Семи Часов начали бить часы, и я невольно сосчитала удары. Не как Таисия. Просто проверила, что не боюсь числа.

Семь.

Рейнард стоял у шкафа и запирал новые замки, за которые мы еще не заплатили.

— Вы сегодня почти не смотрели на кольцо, — сказал он.

Я подняла глаза.

— Вы следили?

— Замечал.

— Разница?

— Следить можно, чтобы поймать. Замечать — чтобы понять, нужна ли помощь.

Я откинулась на спинку кресла.

— Сегодня не нужна.

— Хорошо.

Он взял свой плащ, но не ушел сразу.

— Я хотел спросить. Не по делу.

— Спрашивайте.

— В день перезахоронения вы оставили у могилы Дамиана один лист. Я не читал. Но потом видел, что вам стало легче. Это было письмо?

Я не ответила сразу. Вопрос был личным, но не жадным. Он не тянул из меня боль, чтобы стать ближе. Он спрашивал, потому что эта боль все еще жила рядом с нами и иногда входила в кабинет без стука.

— Нет, — сказала я. — Пустой лист.

Рейнард нахмурился.

— Пустой?

— Да. Я долго думала, что должна написать ему все, что не успела сказать. Потом поняла: часть слов уже не для него. Часть — только для меня. А часть вообще не нужно превращать в письмо. Поэтому оставила чистый лист. Как место, где больше никто не решает за меня.

Он молчал.

— Странно? — спросила я.

— Нет. Точно.

Я посмотрела на него внимательнее.

— Вам тоже есть кому оставить пустой лист?

— Есть. Но я пока не дошел до того, чтобы не писать обвинение на каждой стороне.

— Это честное начало.

— Плохое для почерка.

— Хорошее для правды.

Он тихо усмехнулся.

Мы стояли в кабинете, где еще недавно было только решение, а теперь появились привычки. Его перчатки на краю стола. Моя чашка у окна. Лина, оставляющая записки на шкафу. Папки женщин, которые сначала боялись произнести фамилию, а потом требовали вернуть библиотеки, дома, детей, имена.

Рейнард шагнул ближе, но остановился на расстоянии.

— Алеста.

Я уже знала этот тон. Не рабочий. Не дознавательский. И не тот опасный тон, которым мужчина заранее уверен, что его чувство важнее моего ответа.

— Да?

— Можно я приглашу вас сегодня на ужин? Не как свидетеля, не как владелицу артефакта, не как партнера по делу Милены Ротт. Просто вас.

Я посмотрела на него и вдруг почувствовала не страх, а спокойную возможность сказать любое из двух слов.

Да.

Нет.

Оба были бы услышаны.

— Можно, — сказала я. — Но не сегодня.

Он принял ответ сразу.

— Хорошо.

— Сегодня я хочу закрыть контору сама, дойти до дома пешком и не объяснять никому, почему мне это важно.