Книга Изгнанница, страница 17 – Наталия Леонова

«Конец, — подумала она. — Этой жизни конец».

Она не позвала отца. Не написала ответа. Она просто спрятала письмо в шкатулку (в ту самую, где лежали засохшие цветы и старая брошь матери) и легла спать. Ей снился Петербург — бальный зал, огни, музыка. И Мария, которая улыбалась и махала ей рукой, а потом оборачивалась и шептала что-то императрице-матери.

Проснулась она с твердым убеждением: здесь, в России, ей жизни больше нет. Что бы ни случилось дальше, она не вернется в этот мир. Или вернется, но уже другой.

Имение Шаховских, Тверская губерния, конец августа 1817 года.

Анастасия не заметила, как прошла еще месяц. Сидела у окна в своей комнате, смотрела на желтеющие листья берез и чувствовала, как осень входит в нее — холодная, тоскливая, беспросветная. Письмо Марии она больше не читала — разорвала и сожгла в камине на третий день, наблюдая, как бумага чернеет и скручивается, превращаясь в пепел. Но слова впились в память, и она не могла их забыть: «Ты никто. Ты ничто».

Она почти поверила.

В доме было тихо. Агафья приносила еду — она почти не притрагивалась. Мать писала из Петербурга короткие, пустые письма о погоде и здоровье отца: «Григорий Павлович кашляет, но доктор говорит, что это пустяки. Ты не беспокойся, Настенька, отдыхай». Сергей молчал — наверное, некогда. Анастасия не жаловалась. Она разучилась жаловаться.

Иногда по вечерам она выходила на крыльцо, смотрела на звезды, которые в деревне были ярче и крупнее, чем в Петербурге, и думала о том, какой была ее жизнь два месяца назад. Балы, приемы, шепот за спиной, бесконечные обязанности. И вдруг — все. Тишина. Как будто ее вычеркнули из книги бытия.

Однажды под вечер, когда небо затянуло низкими облаками, предвещавшими затяжной дождь, у ворот послышался стук колес и голоса. Анастасия выглянула в окно — знакомая карета, запряженная четверкой лошадей. Отцовская. Рядом — верховой в гвардейском мундире, с шашкой на боку.

Сергей.

Она спустилась вниз, на крыльцо, не чувствуя ног. Сердце колотилось где-то в горле. Хорошие новости не привозят так внезапно.

Отец выбирался из кареты — в темном дорожном сюртуке, непокрытый, седина растрепана ветром. Он постарел. За несколько недель — постарел. Лицо его было серым, под глазами залегли тени, и он опирался на трость, хотя раньше никогда ею не пользовался. Сергей спрыгнул с лошади, бросил поводья подбежавшему конюху. Его лицо было мрачным, сжатые губы — белыми.

— Настя, — сказал он, обнимая ее. От него пахло лошадьми и дорожной пылью, и в этом запахе было что-то живое, настоящее, не дворцовое.

— Что случилось? — спросила она, чувствуя, как внутри все холодеет. — Папа? С тобой все в порядке?

— В доме поговорим, — сказал отец, проходя мимо нее.

Они прошли в гостиную. Анастасия села на диван, обитый зеленым бархатом, отец — в кресло напротив, Сергей остался стоять у окна, сложив руки на груди. Долго молчали. Слышно было только, как ветер шумит в трубе, где-то скрипит половица под ногами Агафьи, и часы на стене отбивают секунды.

— Настя, — начал отец, не глядя на нее. — Мы приехали не просто так.

— Я поняла.

— Императрица-мать требует, чтобы ты вышла замуж.

Анастасия почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она хотела сказать что-то резкое — «Как смеют?», «Я не вещь!», — но горло перехватило, и слова застряли где-то в груди тяжелым комком.