Книга Попаданка. Хозяйка последней станции, страница 100 – Лилия Тимолаева

Милена Рут поднялась у печи. Её лицо было усталым, но спокойным. Она уже сказала мне достаточно, чтобы вернуть часть прошлого Наяры, и теперь, кажется, готовилась сказать это не только мне.

— Агата, — сказала я, — вы командуете залом.

— А вы чем займётесь? Красиво встретите столичную крысу?

— Некрасиво, если понадобится.

Тимон, который связывал бирки на столе находок, вскинул брови.

— Вот теперь я окончательно верю, что станция выбрала хозяйку. Красиво тут давно никто не справлялся.

Остен подошёл ближе. В руке он держал кожаную папку с закрытыми выписками: дневник Наяры, старые отчёты Крамма, переводы печатей из тоннеля, запись Эрика через третью платформу, перечень людей Каменного Брода, список пропавших и тех, кого убрали после вопросов. Вторая рука была пустой, но я знала: детская перчатка с буквой «Э» лежит у него во внутреннем кармане, рядом с сердцем или с тем местом, где он позволил себе снова поверить.

— Крамм будет требовать формального подчинения, — сказал он.

— Знаю.

— Он попытается объявить всё происходящее нарушением: самовольный запуск, неучтённый рейс, вскрытие служебных ходов, удержание свидетелей.

— Удержание?

— Он назовёт это так.

— Пусть попробует сказать Агате, что она удерживает людей едой.

Агата со стойки ответила:

— Если скажет, я удержу его половником. Недолго, но выразительно.

Остен на миг закрыл глаза. Наверное, собирал терпение. Или учился жить среди людей, для которых расследование и кухня вечно шли одной дорогой.

— Наяра, — произнёс он уже тише, — если он предъявит приказ о вашем задержании, я смогу оспорить его только как ревизор, пока станция не признала запуск законным. Если узел подтвердит вас хозяйкой в момент возвращения рейса, Крамму будет сложнее забрать вас без суда.

— Значит, нужно дожить до момента возвращения рейса.

— И удержать запуск.

— Вот и план.

Он не улыбнулся, но в серых глазах мелькнуло то самое короткое тепло, которое я уже начала ждать опасно сильно.

— Вы слишком спокойно это говорите.

— Я внутри не спокойно.

— Вижу.

— Тогда зачем спрашиваете?

— Чтобы вы знали: вижу.

У меня на секунду сбилось дыхание.

За последние дни я привыкла, что меня видят как Наяру Локс: обвиняемую, ссыльную, виновную, подозрительную, резкую, удобную для чужих бумаг. Остен сейчас видел другое — Таисию, которая пряталась за чужим именем, держалась из упрямства, боялась, но не отходила от расписания. И почему-то это поддержало лучше любого громкого обещания.

— Не давайте ему говорить со мной наедине, — сказала я.

— Не дам.

— И если я начну отвечать как испуганная обвиняемая, перебейте.

— Вы не начнёте.

— Остен.

— Не начнёте, — повторил он. — Вы уже выбрали.

Я хотела спросить, откуда он знает, но станция не дала.

Где-то снаружи ударил гудок.

Не наш, не северный, не тот усталый зов Каменного Брода и не тонкий голос третьей платформы. Этот звук был коротким, властным, режущим, как печать на сухой бумаге.

Столичный состав входил на путь.

Расписание дёрнулось. Чёрные буквы приказа Крамма стали плотнее, словно столичный надзор попытался продавить свою волю прямо через медную доску. Серебряная строка станции вспыхнула ярче.

В зале люди поднялись.

— По местам, — сказала я.

Голос мой прозвучал ровно. Я сама ему удивилась.

Марта встала у главной доски. Селма — у кассы, перед раскрытой книгой. Тимон — рядом со столом находок и багажными бирками. Агата — у буфета, за которым печи горели так ровно, словно сами приготовились свидетельствовать. Злата и Милена стояли у прохода к комнате смотрителя. Трофим Лад — у двери, в руках у него был старый сигнальный жезл северного семафора. Ярина Сой поднялась рядом с людьми Каменного Брода.