Книга Попаданка. Хозяйка последней станции, страница 99 – Лилия Тимолаева

Фонари на первой платформе вспыхнули все разом.

Где-то под станцией дрогнул диспетчерский круг, в багажной зазвенели бирки, кассовая книга сама распахнулась, печи взревели теплом, а за окнами третья платформа снова начала проступать из серой глубины.

Я стояла перед расписанием и понимала: теперь мне нужно не просто раскрыть правду.

Мне нужно удержать станцию до прибытия последнего рейса.

И не дать Крамму закрыть путь раньше, чем люди вернутся домой.

Строка столичного приказа висела на расписании как чужая рука на горле станции.

«Рудольф Крамм, уполномоченный представитель столичного надзора, прибывает лично для закрытия станции и передачи Наяры Локс под стражу».

А поверх неё, серебром, упрямо и живо, горело другое:

«Последний северный рейс принят к возвращению».

Два решения. Два пути. Две силы, которые вот-вот должны были столкнуться в моём зале ожидания, среди мокрых сапог, запаха горячей еды, звона багажных бирок, дыма от печей и людей, которых больше нельзя было вычеркнуть из списка.

Я стояла перед расписанием и впервые за всё время очень ясно понимала: если сейчас испугаюсь как обвиняемая, Крамм победит ещё до прибытия.

Он умел работать с испугом. С ним он приехал на центральный узел, когда я лежала на перроне и не знала даже своего чужого имени. С ним он оформил ссылку как «шанс». С ним отправил меня на Последнюю станцию, уверенный, что она сама превратит меня в окончательную виновную. Он строил всё на том, что люди молчат, когда боятся. Что свидетели расходятся по домам. Что служащие прячут глаза. Что женщины с чужой виной на плечах начинают оправдываться и тем самым выглядят ещё виновнее.

Значит, нельзя оправдываться.

Нужно действовать.

— Марта, — сказала я, не отрывая взгляда от доски, — сколько до прибытия Крамма?

Она уже стояла рядом с путевым журналом. Я не знала, спала ли она вообще за последние сутки. Кажется, проводницы на Последней станции не спали, а просто переходили из одного вида бодрствования в другой.

— Если столичный приказ пришёл прямым ходом, сам состав будет здесь меньше чем через час.

— Через какую платформу?

Марта всмотрелась в расписание.

— Оно не пишет.

— Значит, станция не хочет давать ему путь?

— Или он едет по внешнему приказу, не через согласие станции.

Остен, стоявший у диспетчерского прохода, поднял голову.

— Крамм может привезти переносную печать надзора. С ней он попробует открыть путь принудительно.

— Сможет?

— Если узел слабый — да.

Слово «слабый» прошло по залу неприятным холодом.

Узел был слабый. Старый, истощённый, много лет ограбленный, перекрытый чужими схемами, с повреждённым северным ходом и удерживающей печатью на рейсе. Мы только начали собирать его обратно. Касса ожила, багажная отвечала, печи держали тепло, семафор разбудили, расписание заговорило яснее, но всё это ещё не было победой. Это был человек после долгой зимы, который впервые встал на ноги и теперь должен выдержать удар.

А удар уже ехал.

Агата шагнула к стойке и хлопнула ладонью по дереву.

— Значит, делаем так. Все, кто из Каменного Брода, в дальнюю комнату не уходят, остаются в зале. Не кучей у дверей, а по лавкам. Кто может держать ведро, тряпку, дрова, список или чужую руку — держит. Федя, Рик, чтобы проходы были чистыми. Селма — кассу не закрывать, но деньги под рукой не держать. Тимон — спорные вещи убрать с глаз, но так, чтобы по первому слову достать. Злата — к комнате смотрителя. Милена — со мной.