Книга Попаданка. Хозяйка последней станции, страница 112 – Лилия Тимолаева

Остен шагнул к нему.

Один шаг.

Второй.

А потом старший брат перестал быть князем, ревизором, человеком, который держит лицо при любой беде. Он просто поднялся на третью платформу и обнял Эрика так, словно хотел убедиться сразу всеми силами, что тот не исчезнет снова.

Эрик сначала застыл.

Потом уронил фонарь в снег и обнял его в ответ.

В зале кто-то заплакал. Кто-то засмеялся. Агата шумно выдохнула и сказала:

— Ну вот. А я кашу на пятьдесят девять варила. Теперь опять считать.

Тимон отвернулся, но я успела увидеть, как он проводит ладонью по глазам.

— Пыль от платформы, — сказал он, заметив мой взгляд.

— Конечно.

Из вагонов начали выходить люди.

Их выводили осторожно, по одному, иногда под руки. Они были измучены, растеряны, у многих лица имели странное выражение — не старое и не молодое, а как у тех, кто слишком долго жил без нормального утра. Для них прошло меньше времени. Это стало понятно сразу: кто-то спрашивал, почему на станции столько людей, кто-то удивлялся, что снег уже другой, кто-то называл даты, от которых у жителей Пристанционного бледнели лица.

Марта и Селма начали учёт.

— Имя?

— Нестор Выш.

— Рейс?

— Северный... должен был прибыть в один сорок пять.

Марта записала и не дрогнула.

— Прибыл.

Следующей спустилась женщина с девочкой на руках. Девочка была не маленькой — лет десяти, может, одиннадцати, но держалась за мать так, словно боялась, что платформа снова исчезнет. За ними вышел мальчик с деревянной птичкой без крыла.

— Лися Корн? — спросила я.

Девочка подняла голову.

— Да.

Я показала ей птичку, которую Тимон принёс со стола находок.

Она взяла её обеими руками, прижала к груди и расплакалась. Без громких слов, без красивой сцены. Просто ребёнок получил назад вещь, которая доказала: её помнили.

Третий вагон открылся последним.

Люди в зале замерли, когда на платформу вышли пассажиры с центрального узла. Среди них были те, кого считали исчезнувшими недавно: женщина, которая на первом перроне спрашивала о детях, девочка с серьёзным взглядом, ещё несколько детей, двое мужчин, пожилая пара. Для них прошло совсем мало времени. Они не понимали, почему вокруг столько лиц, почему станция выглядит другой, почему Наяра Локс стоит перед ними не как обвиняемая, а как хозяйка, которую слушаются двери, фонари и люди.

Женщина с девочкой увидела меня и замерла.

Я узнала её.

Та самая, у колонны. Та, что сказала: «А где дети из третьего вагона?»

Теперь она держала девочку за руку, а девочка прижимала к груди шаль.

— Вы... — Женщина не закончила.

Я подошла ближе.

— Я обещала найти путь только после того, как он появится. Он появился.

Она смотрела на меня долго, потом закрыла лицо ладонью.

— Я думала, вы нас отцепили.

— Я тоже так думала. Потому что мне велели думать чужими бумагами.

Девочка подняла на меня серьёзные глаза.

— Мы не слышали крика. Только тишину. А потом мужчина сказал держать имена.

— Какой мужчина?

Она повернулась и указала на Эрика.

— Он. Он говорил, если нас не запишут, мы всё равно должны помнить, кто мы.

Остен, стоявший рядом с братом, услышал. Его лицо изменилось — не сломалось, нет. Наоборот, в нём стало больше жизни, чем я видела за всё время.

Эрик подошёл к нам. Он двигался осторожно, опираясь на плечо Остена, но глаза у него были ясные.