Книга Попаданка. Хозяйка последней станции, страница 24 – Лилия Тимолаева

— Журнал жалоб, — сказала я.

Пахом хмыкнул.

— У нас жалобы на всех стенах.

— Теперь будут в одном месте.

Агата принесла с буфетной полки толстую тетрадь с заляпанной обложкой.

— Это книга старых заказов. Всё равно заказов нет.

— Теперь будет журнал.

Я открыла первую страницу и написала:

«Журнал жалоб, просьб и происшествий Последней станции».

— Сюда, — сказала я, обращаясь ко всем, — каждый может записать, что сломано, кто кому должен, какая дверь не открылась, какой рейс не пришёл, какой груз пропал, кто не получил плату, кто видел третью платформу и когда. Писать можно самим или через Селму, Марту, Тимона, Агату. А если кто-то не умеет — говорить мне.

— Вам? — переспросил Пахом.

— Мне.

— А вы будете читать?

— И отвечать.

В зале снова зашумели.

— Прежняя Локс...

— Прежняя Локс сейчас под обвинением, — сказала я. — Если хотите её же порядка, можете ничего не менять. Если хотите получить деньги, крышу, работающую кассу и рейсы, начнём с записей.

Слова повисли в холодном воздухе.

Затем вперёд вышла Дуня, уборщица. Маленькая, круглая, с красным носом, она с подозрением взяла карандаш и, склонившись над страницей, старательно вывела:

«В женской комнате ожидания из стены дует».

— Сколько времени? — спросила я.

— С осени.

— Почему не закрыли?

— Закрывали. Утром опять дует. Один раз оттуда вылетела чужая квитанция.

— Чья?

— Не знаю. Там имя смыло.

Я записала рядом: «проверить стену и найденные бумаги».

Потом подошёл Федя с лопатой. Попросил записать, что за дрова ему не платили двенадцать дней. Агата тут же заявила, что дрова были сырые, Федя возмутился, Тимон сказал, что сырые дрова тоже не сами пришли, и зал ожидания впервые за вечер зашумел не ненавистью ко мне, а обычной станционной жизнью.

Странно, но это было почти приятно.

Не хорошо. До хорошего здесь было как до моей квартиры через три мира и неизвестно сколько путей. Но живее.

После жалоб мы пошли проверять комнаты.

Главный зал — холодный, с двумя протечками и одной спорной печью. Буфет — пыльный, бедный, но под руками Агаты уже оживал: она переставляла кружки, проверяла полки, отдавала короткие распоряжения, и даже стены в её углу выглядели чуть менее уныло. Касса — открыта, книга приняла первую запись. Багажная — закрыта, ключ у Тимона, внутри, по его словам, «лучше не шуметь после темноты». Комната смотрителя — заперта.

У двери комнаты смотрителя мы остановились все.

Она находилась в дальнем коридоре под часами. Коридор был узкий, с деревянными панелями и тремя тусклыми фонарями. Часы над дверью стояли. Стрелки показывали без четверти два. Я спросила у Марты время.

— После девяти, — ответила она.

— Давно стоят?

— С ночи, когда не вернулся Борей.

Злата Корень, шедшая за нами, побледнела, но не ушла.

Дверь была тёмная, крепкая, с медной ручкой. На ней не висело печати, но я почувствовала тот самый запах перед грозой, который был на центральном перроне. Острый, терпкий, с привкусом железа.

— Ключ? — спросила я.

Пахом нехотя протянул связку.

— Этот не откроет.

— Почему?

— Никому не открывает.

Я вставила ключ.

Он повернулся до половины и встал.

Дверь не шелохнулась.

— Видите? — сказал Пахом с мрачным удовлетворением.

Я убрала руку с ключа, но не отошла. Если это комната смотрителя, там могут быть документы Наяры. Или следы Борея. Или объяснение, почему Наяра три недели назад закрывалась здесь одна.