Книга Попаданка. Хозяйка последней станции, страница 58 – Лилия Тимолаева

Остен ничего не сказал, но его лицо стало таким, что мне впервые по-настоящему стало страшно не перед ним, а за него. Потому что человек может жить с мыслью, что брат погиб. Может жить с надеждой, что тот всё же где-то жив. Но хуже всего — понять, что его могли провести через станцию как запись без имени, как номер на стене, как вещь, которую удобно не искать.

— Марта, запишите, — сказал он наконец. — На стене обнаружены следы крепления пассажирских и багажных отметок без имён. Вероятная схема: перевозка вне официального расписания.

— Вероятная? — спросила я.

— Пока да.

— Здесь слова «рейс без записи» горели на камне.

— Слова станции — указание. Доказательство — то, что можно предъявить тому, кто будет отрицать.

Вот за это я могла бы его возненавидеть и зауважать одновременно.

Я хотела крикнуть, что станция уже показала достаточно. Он думал о том, как не дать Крамму или кому-то в столице разорвать всё на красивые бумажные клочки. Его холодность оказалась не только недоверием. Это была привычка доводить правду до формы, которую нельзя легко выбросить.

— Тогда собираем доказательства, — сказала я.

Тимон поднял один из сломанных фонарей, лежавших у стены. Я раньше не заметила их в полумраке: три маленьких путевых фонаря с треснувшими стёклами и погнутыми ручками. Внутри каждого вместо огня чернел сухой налёт.

— Такие выдавали сопровождающим тайных грузов, — сказал он. — Не станционные. Южная работа. Дешёвая, но с умной оправой: светит только тому, кто знает путь.

— Откуда вы это знаете?

Тимон скривился.

— Я не всю жизнь был примерным носильщиком. В молодости таскал багаж на узлах, где половина рейсов шла по документам, а вторая половина — по договорённостям. Фонари похожие.

Остен принял один фонарь через платок и осмотрел донце.

— Печать мастерской стерта.

— Не стерта, — сказала Марта, наклоняясь. — Срезана.

Она была права. На металле виднелся ровный шрам, там, где должна была стоять метка изготовителя.

— Значит, кто-то убирал происхождение, — сказала я.

— И делал это не в спешке, — добавил Остен.

Дальше мы нашли обрывки бирок. Некоторые были обычные, с номерами. Другие — странные: на плотной бумаге, без имени, без станции отправления, только ряд маленьких отверстий по краю и короткие отметки: «прошёл», «переведён», «не учитывать». Один обрывок был свежим по сравнению с остальными. Бумага ещё не успела потемнеть от сырости.

Я подняла его двумя пальцами через край рукава.

«Группа семь. Мест нет. Провести стоя».

Слова были настолько будничными, что от них стало хуже.

— Это не багаж, — сказала я.

— Нет, — ответил Остен.

Он забрал обрывок, осмотрел и передал Марте для записи.

Дальше в коридоре мы увидели чужие печати. Не целые, а оттиски на стене, словно кто-то проверял пропуск прямо на камне. Одни знаки были старые и почти стёрлись, другие глубже. Я не знала гербов этого мира, но по реакции Остена поняла: часть ему знакома.

— Столичные склады, — сказал он, указывая на один оттиск. — Пограничная продовольственная служба. Частный перевозчик. Дом Норвен.

— Это много?

— Достаточно, чтобы схема не могла держаться на одном Пахоме.

— Крамм?

Остен не ответил сразу. Фонарь выделил острый профиль, напряжённую линию губ, тень под глазами. Он очень хотел сказать «да». Я это почувствовала. Но он был слишком осторожен, чтобы дать желанию голос.