Книга Право на счастье, страница 21 – Теона Рэй

Первый выход в деревню, где меня никто не ждал, был волнительным. Благо Уля жила совсем рядом, пройти всего несколько домов – и вон та светленькая соломенная крыша впереди и есть крыша дома Ули.

Я нервничала и старалась не смотреть по сторонам, чтобы не наткнуться на взгляды соседей. Вероника шагала рядом, с любопытством оборачиваясь на играющих во дворе детей Клары, пару раз порывалась отпроситься к ним, и пришлось пообещать, что отпущу, только чуть позже.

Покосившийся забор Улиного дома заставил меня нахмуриться. Старушка никогда бы не оставила его в таком виде – часть штакетника выломана, часть сгнила. Двор заросший и какой-то нежилой, но за грязным окном мелькнула чья-то тень, и я двинулась к порогу. Раньше на крыльце всегда была постелена дорожка, сейчас ее нет, как и венка из сухоцветов на двери…

— Здрасти! – Парнишка лет тринадцати выглянул через окошечко, заметив нас.

Я его плохо помнила, но догадывалась, что передо мной внук Ули – Гаскон. Вот только восемь лет назад он жил с родителями неподалеку от Шерпа.

— Уля дома?

— Дома, где ж ей быть, – хмыкнул мальчик. Растрепал пятерней кудрявые волосы, скинул защелку с двери и впустил нас. – Только вы это, особо не докучайте… Болеет бабка. А вы-то кто?

— Алена, – представилась я. – А это моя дочь Вероника.

— Не помню таких. – Гаскон глянул на меня подозрительно. – Приезжие, что ль?

— Вроде того.

Я вошла в дом, осторожно ступая по прогнившему полу. Доски скрипели, повсюду пыль, в воздухе стоял затхлый запах, несмотря на то что все окна открыты. Из небольшой прихожей узкий дверной проем вел в одну из двух комнат, а во второй, из которой был отдельный выход на улицу, нашлась Уля. Она сидела в кресле у распахнутого настежь окна.

В первую минуту показалось, что старушка бодра и полна жизни, а потом она повернулась ко мне. Абсолютно белые глаза, какие бывают у давно слепых людей, морщинистое лицо, похожее на мелкую рыбацкую сеть, седые волосы, давно спутавшиеся и слипшиеся от грязи… Сухонькая Уля всегда была низкого роста, сейчас же она казалась совсем крошечной, едва ли выше моей дочери. В старенькое теплое платье она куталась, словно мерзла в жаркий летний день, костлявыми пальцами трепала уголок шерстяной шали, накинутой на плечи.

— Уля, здравствуйте, – тихонько обратилась я к ней, присаживаясь перед старушкой на корточки. Уля меня не видела, но я надеялась, что вспомнит.

— Да вы не обращайте внимания. – Гаскон прыгнул на узкую кровать, та заскрипела так громко, что звон отдался в ушах набатом. – Бабка уже год не видит и столько же как из ума выжила. Она почти не говорит, а если говорит, то несет какой-то бред.

— Она все еще одна живет? – ужаснулась я, оборачиваясь к мальчишке.

— Я тут живу, мои мамка и папка померли пять лет назад. Ну я к бабке и переехал, а потом и она заболела, сейчас вот помогаю ей как могу.

Я снова глянула на Улю. Помнила ее всегда жизнерадостной, полной сил и энергии, даже в свои восемьдесят три она не уходила из огорода до заката солнца. Как начинала с утра что-то сажать, пропалывать, выкапывать, так и занималась этим днями напролет. Там же, в огороде, старушка держала горного козла по имени Кукуй, он был ей и собеседником, и другом.

— А Кукуй где?

— Так Михей забрал. Мне продать его пришлось, зачем он теперь бабке-то? Пользы от него никакой, только блеет без конца да жрет.