Книга Прошу спасти, или Барс для Колючки, страница 164 – Рика Лав

Я шла по этому ослепительному, чужому празднику, как призрак, как ходячая рана, завёрнутая в старенькое пальто.

Никто не смотрел на меня.

Я была невидима.

Я была ничем.

Дошла до обшарпанной, кособокой двухэтажки, где ютились родители. Поднялась по тёмной, вонючей, залитой неизвестно чем лестнице. Постучала в облупленную дверь.

Открыл отец. От него пахло перегаром, потом и немытым телом. Он посмотрел на меня мутным, ничего не выражающим взглядом.

— Ну? — хрипло, без интонации, спросил он.

Я молча, не глядя ему в глаза, достала из кармана пачку денег и протянула. Он взял, пересчитал жадными движениями, листая купюры дрожащими пальцами. Потом его взгляд, скользнув по моему лицу, по порванному, небрежно накинутому платью, по моим глазам, в которых, наверное, читалась вся вселенская катастрофа, что зарождалась внутри, и остановился.

В его глазах что-то мелькнуло.

Не жалость. Не сочувствие. Не гнев. Не стыд. Какое-то тупое, животное, мгновенное понимание. Он кивнул и сунул деньги в карман засаленных брюк;

— Что, насосала? — произнёс он равнодушно и беззлобно, констатируя факт, как о погоде. И добавил, уже поворачиваясь назад, в глубину квартиры: — Молодец.

Дверь захлопнулась перед моим носом с громким звуком.

Я стояла на тёмной площадке, слушая, как из-за двери доносится голос матери: «Сколько? Марике хватит? А нам?» и его отрывистый, довольный ответ: «Хватит. Молодец Аська. Не подвела. Знает, когда надо ноги раздвинуть».

Я развернулась и пошла обратно. Вниз. На улицу. В падающий, ослепительно-белый, невинный снег.

Добралась до своего общежития, до своего угла в комнате на троих, где как всегда несло плесенью и капустой. В подъезде мигала одна-единственная лампочка, отбрасывая на облупленные стены прыгающие, безумные, как в бреду, тени.

Я открыла свою дверь, вошла в темноту. Стояла посреди крошечной комнатки, не включая свет, и смотрела в чёрный, непроглядный квадрат окна, за которым виднелся чужой, яркий, но ненужный мне теперь мир.

Потом взяла с вешалки жёсткое полотенце и вышла в пустой, освещённый тусклой лампой коридор, к общему душу на этаже. Было поздно, все двери закрыты, за ними — тишина или храп. Я зашла в кабинку, повернула кран.

На меня хлынул поток ледяной, колющей воды. Горячую отключили, как обычно бывает по вечерам тут. Холодные иглы впились в кожу, но я почти не чувствовала холода — кожа была онемевшей, словно мёртвой.

Стояла под этим водопадом, глядя вниз, на потрескавшуюся, серую плитку под ногами. Вода стекала с моих бёдер, с внутренней стороны…

И тогда я увидела.

Сначала просто мутные, прозрачные струйки. Потом, смешиваясь с водой, они стали розовыми, нежно-розовыми, как разбавленная акварель. А потом… потом по моим бледным, уже покрытым гусиной кожей бёдрам, сползая вниз, к щиколоткам, потекли тонкие, извилистые, настойчивые дорожки красной, почти алой крови. Крови и какой-то белой, вязкой, мутной слизи, которая никак не хотела смываться. Его семени.

Сознание, оглушённое шоком и остатками какой-то дряни, наконец прошил луч отрезвляющего понимания.

Не осознание потери невинности.

Осознание осквернения.

Загрязнения на физическом, клеточном уровне. Я была загажена. Измазана. Внутри и снаружи. Этой слизью, этой кровью, этим актом.

Меня вырвало. Резко, судорожно, мучительно, я еле успела добежать и согнуться над унитазом. Спазмы скрутили живот в тугой, болезненный узел, я упала на колени на грязную плитку, хватая ртом воздух, смешанный с водой, паром и собственной желчью. Долго, мучительно, пока не остались одни сухие, разрывающие горло позывы.