Книга После развода. И не друг, и не враг..., страница 104 – Анна Варшевская

— Скорую не вызывали? — спрашивает он ровно, почти на автомате.

Олег Дмитриевич качает головой.

— А смысл? — отвечает устало. — Константин Альбертович, вы же сами понимаете… Реанимационных мероприятий Ираида Максимовна не перенесёт. Транспортировку тоже. Да и формально оснований нет — она под круглосуточным медицинским наблюдением, кислород получает, терапию получает. Её сейчас если куда-то везти — то только умирать в машине или в приёмном покое чужого стационара.

Мы оба киваем почти синхронно. Потому что да, всё правильно.

В таких случаях скорую обычно вызывают родственники, которым страшно оставаться рядом с умирающим… или которые ещё на что-то надеются. Но не врачи, прекрасно понимающие, что происходит и чем всё закончится.

— Она в сознании? — спрашивает Костя после короткой паузы.

— Вот поэтому я вам и позвонил, — кивает врач. — Примерно под утро у Ираиды Максимовны случился… скажем так, короткий период прояснения.

— Терминальное просветление? — тихо уточняю у него.

— Очень похоже, — кивает Олег Дмитриевич. — Последние недели она практически не ориентировалась нормально, а тут вдруг начала узнавать людей, разговаривать связно, спрашивать про сына… про вас, Лариса Александровна, тоже.

У меня внутри неприятно холодеет.

Нам не нужно объяснять. Мы с Костей оба знаем, как знают все врачи, что такое бывает незадолго до ухода… Иногда за несколько часов, иногда за сутки. Все истории о том, как человек, бывший без сознания, неожиданно приходит в себя, или больной с деменцией вдруг узнаёт всех вокруг и начинает разговаривать разумно, как будто и не было никакой болезни. Последнее усилие мозга, мобилизация организма, выплеск остатков сил перед окончательным угасанием.

— Она сейчас понимает, что происходит? — спрашивает Костя, когда мы уже почти доходим до палаты.

— Думаю… частично, — осторожно отвечает Олег Дмитриевич. — Но она очень устала. И физически, и психически. Организм уже практически не держится.

— Она… спокойна? — уточняю негромко.

— Не совсем, — врач качает головой. — То успокаивается, то снова начинает тревожиться. Но после того, как мы сказали, что позвонили вам, ей как будто стало немного легче.

У дверей палаты Олег Дмитриевич останавливается, смотрит сначала на Костю, потом на меня.

— Знаю, что вы оба понимаете, — говорит негромко. — Но всё-таки предупрежу, не ждите какого-то… идеального разговора или полного осознания. Состояние у неё сейчас очень нестабильное.

— Она ведь… не мучается? — вдруг хрипловато спрашивает Костя.

У меня от этого вопроса и от тона его голоса больно сжимается сердце. Потому что это в обычной жизни он кто угодно — главный врач больницы, гематолог, прекрасный специалист — профессионал, который всё знает и понимает не хуже остальных… Но сейчас он просто сын. А там, за дверью, его мать. Какая бы она ни была — она его мама.

А ещё я думаю о том, что… мой бывший муж всё-таки сильно изменился за последнее время. Очень сильно.

— Нет, — отвечает Олег Дмитриевич мягко. — Не переживайте, она не страдает, и не будет страдать.

Костя закрывает глаза на секунду и только после этого кивает снова.

— Хорошо.

Врач осторожно открывает дверь палаты.

Ираида лежит почти неподвижно, очень бледная, худая до прозрачности, осунувшаяся так сильно, что я в первый момент с трудом узнаю в ней ту женщину, которая когда-то умудрялась держать в напряжении всех вокруг одним только взглядом.