Книга Контракт на любовь, страница 32 – Яра Славцева

Это произошло так естественно, что я на секунду даже не осознала.

Высокий, дорогой, безукоризненно собранный мужчина в тёмном пальто держал моего ребёнка с осторожностью человека, который боится не справиться и потому старается вдвое внимательнее. Степан сонно уткнулся ему в плечо, буркнул что-то про Кешу и затих.

И вот тут мне пришлось очень срочно отвернуться, потому что в глазах вдруг стало горячо.

Глупо. Очень глупо.

Я не плачу из-за таких вещей. У меня давно другая специализация: стиснуть зубы, дотащить пакеты, вытереть слёзы ребёнку, а свои — потом как-нибудь, желательно никогда.

Но вечер был слишком длинным. Слишком тяжёлым. И кто-то внутри меня, видимо, решил: всё, хватит, дальше сама.

В квартире Виктор донёс Степана до кровати. Захар молча наблюдал из дверного проёма. Я стояла рядом и чувствовала себя странно лишней в собственной жизни — не потому что меня вытесняли, а потому что кто-то вдруг взял на себя часть веса, который я так привыкла тащить одна, что уже забыла, как это вообще бывает.

Когда младший был уложен, Захар всё-таки заговорил.

— Спасибо, — сказал он, не глядя на Виктора.

Тот повернулся к нему.

— За что именно?

— За то, что вы сказали бабушке.

Простая фраза. Детская. Прямая.

И от неё у меня внутри что-то мягко, болезненно сжалось.

Виктор ответил не сразу.

— Я сказал правду, — произнёс он наконец.

Захар кивнул. Не улыбнулся. Не смягчился полностью. Но кивнул так, будто что-то у себя внутри всё-таки переставил.

Потом ушёл в комнату, а я закрыла за ним дверь и осталась с Виктором в узком коридоре, среди чужих ботинок, детской куртки с динозавром на рукаве и своей уже окончательно развалившейся выдержки.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.

— Вам не обязательно было это говорить, — сказала я тихо.

— Знаю.

— Тогда зачем?

Он прислонился плечом к стене. Очень аккуратно. Будто тоже устал.

— Потому что я не люблю, когда при детях устраивают публичную казнь их матери.

Я сглотнула.

— Вы слишком хорошо умеете говорить правильные вещи.

— Обычно мне говорят обратное.

— Обычно у вас, видимо, странные собеседники.

Он коротко усмехнулся. И в этой усмешке было столько усталости, что я вдруг увидела в нём не только холодного владельца клиник, не только мужчину в дорогих часах и с ужасно удобной иронией, а живого человека. Тоже уставшего. Тоже злого. Тоже давно привыкшего держать мир за горло, чтобы тот не полез первым.

И вот это было самым опасным.

Потому что когда мужчина перестаёт быть функцией и становится человеком, всё сразу делается в разы сложнее.

— Хотите чаю? — спросила я неожиданно даже для самой себя.

Он посмотрел на меня так, будто вопрос сбил ему внутренние приборы.

— Сейчас?

— Нет, через три года, когда мы все уже окончательно испортим друг другу психику. Конечно, сейчас.

— Тогда хочу.

На кухне было тесно, жёлто и по-настоящему. Я поставила чайник, достала чашки и только тогда поняла, насколько дико всё выглядит со стороны. Ночь. Почти чужой мужчина у меня дома. После ресторана. После скандала. После фразы “её дети — мои дети”. После того, как я полвечера держалась на честном слове и помаде.

— У вас сахар? — спросил он, осматривая кухню.

— Это что, завуалированная попытка узнать, как я живу?

— Нет. Прямая.

— Тогда да. Но он обычно заканчивается в самый драматичный момент.