Книга Вижу тебя, Лили, страница 72 – Анна Флин

Поднимаю голову. В проёме стоит Генри – в своём неизменном пальто, с шарфом, перекинутым через плечо, и пакетом из супермаркета в руке. На носу – запотевшие очки.

— У тебя через двадцать минут закрытие, – напоминает он. – Я заберу тебя, когда закончим с последним клиентом. Вечером дороги скользкие.

— Хорошо, – улыбаюсь я. – У нас ещё распродажа рождественских сказок, может, кто-то успеет выхватить последнюю.

Он оглядывает зал, кивает, оценивая гирлянды и ёлочку, и вдруг говорит:

— Элеонор бы тобой гордилась.

— Надеюсь, – отвечаю тихо.

Он остаётся сидеть в углу, достаёт из пакета какой-то документ, листает, иногда поглядывая в мою сторону поверх очков. Его присутствие – как тяжёлая дубовая мебель: надёжно, устойчиво, не надо проверять, выдержит ли.

Последний клиент уходит, звенит колокольчик, затем на минуту всё стихает. Выключаю музыку, гашу свечу, жду, пока фитилёк перестанет тлеть. Беру тряпку, машинально протираю прилавок, собираю крошки в ладонь, выбрасываю. Проверяю кассу. Чуть больше, чем в обычный вторник. Гэвин был бы доволен. Или хотя бы чуть менее раздражён.

Витрина смотрит на улицу мягким, тёплым прямоугольником. В моём отражении – усталость и что-то ещё. Нечто похожее на… жизнь.

Закрываю жалюзи, поворачиваю ключ в замке. Щелчок звучит спокойно, как точка в конце страницы, а не как запор в камере.

Выходим вдвоём. Генри на автомате проверяет дверь, дёргает её за ручку – и вместо того, чтобы раздражаться, я улыбаюсь: теперь паранойей по поводу замков болеет он, а не я. Мы идём к машине, и я ловлю себя на том, что не оглядываюсь. Не вслушиваюсь в шорохи за спиной. Просто иду, чувствуя, как под ногами хрустит тонкая корка инея.

Где-то далеко, за крышей соседнего дома, вспыхивает первая рождественская гирлянда. Кто-то включает огни раньше всех – как всегда. В небе нет снега, только промозглый серый холод, но мне кажется, что всё равно пахнет праздником.

Прячу руки в карманы, глубже вжимаю подбородок в шарф и думаю: «Кажется, худшее позади. Звонки закончились. Письма – тоже. Аренда оплачена. Магазин жив. Я справляюсь. Я смогла».

И даже если где-то в самых глубоких слоях сознания тихий голос шепчет: не расслабляйся совсем, – я делаю вид, что не слышу.

Слишком устала бояться.

И слишком хочу просто жить, не оглядываясь через плечо.

Просыпаюсь от того, что сердце резко подпрыгивает – будто кто-то вылил на меня ведро ледяной воды. Секунда полной темноты, паники – и я понимаю: проспала.

— Нет-нет-нет, – шепчу, вскакивая на кровати так резко, что телефон летит на пол.

Полоска холодного зимнего света пробивается сквозь шторы. Часы показывают почти девять. Девять ноль-ноль. Магазин должен был открыться в восемь тридцать.

— Давай, Лили, – бормочу себе, вслепую нащупывая джинсы, свитер, шарф, – не первый раз, и всё же ужас.

Шарф цепляется за ручку комода, я чуть не падаю лицом в пол, пальцы дрожат, потому что я ненавижу опаздывать. Особенно в магазин бабушки. Особенно сейчас.

Выбегаю в коридор, запрыгивая в ботинки буквально на ходу. Внизу – запах кофе, свежий хлеб, тихий гул радиоприёмника.

Генри сидит за столом, уже одетый: тёмное пальто, белоснежная рубашка, аккуратный шарф. Газета развёрнута, но он смотрит поверх страницы – прямо на меня, взъерошенную, красную, в нелепо намотанном шарфе.