Книга Невеста для Белой Короны, или как не влюбиться и не умереть во Дворе, страница 6 – Анна Флин

Замедляю каждое движение, делаю лишние паузы, перекладываю угол простыни туда и обратно, создавая видимость старания. Внутри при этом идёт совсем другой процесс — холодный, расчётливый. Я наблюдаю. Считаю взгляды. Отмечаю, кто уже смотрит с раздражением, кто с торжеством, а кто с тем самым удовольствием, с каким люди наблюдают за чужим унижением, лишь бы не быть на моём месте. И да — именно в этот момент мне отчётливо хочется поджечь матрас, устроить небольшой контролируемый пожар и уйти красиво, под аплодисменты, желательно под музыку и с эффектным поворотом головы. Из принципа. Но время тянется. Одна за другой девушки заканчивают, отходят в стороны, выпрямляются, переглядываются. Кто-то смотрит на меня с жалостью. Кто-то — с откровенным презрением. У некоторых во взгляде появляется облегчение: хорошо, что не я . — Она что, совсем тупая? — шепчет кто-то, даже не стараясь быть тихой. Смех прокатывается по спальне. Колючий, неприятный, липкий. Такой, который не забывается. Я продолжаю возиться. Нарочно долго. Слишком долго. Служанки начинают закипать. — Быстрее! — рявкает одна. — Ты издеваешься? — подхватывает другая. — Поторопись, глупая! Слова бьют больнее пощёчин. Девушки смотрят так, будто я — официально назначенное слабое звено. Та, на которой удобно отыграться и почувствовать себя сильнее. И меня это злит. Внутри что-то щёлкает, встаёт на место. Я заканчиваю, выпрямляюсь, отряхиваю платье. Постель выглядит… сносно. Не идеально. — Запомни, — шипит служанка, наклоняясь ко мне. — Здесь слабых не держат. Мы ещё посмотрим, — думаю я, глядя ей прямо в глаза. Нам раздают листы — плотные, шершавые, похожие на пергамент. Их суют в руки без объяснений, так же резко и небрежно, как всё здесь. Листы холодные, слегка пахнут пылью. Поверх — перья. Настоящие. Длинные, тёмные, с неровными кончиками. Тяжёлые. Неудобные. Такие, которыми невозможно писать быстро, легко или без ошибок. Несколько девушек рядом ахают — кто-то с восторгом, кто-то с паникой. Одна прижимает перо к груди, как драгоценность. Другая крутит его в пальцах и тут же роняет, краснея и суетливо подбирая с пола. Служанка тут же шипит на неё, будто на провинившееся животное. Я держу перо двумя пальцами и чувствую, как оно тянет руку вниз, словно проверяет, достойна ли я вообще его касаться. Отличный инструмент для унижения: медленный, капризный, требующий покорности и терпения. Смотрю на это сомнительное богатство и понимаю предельно ясно: сейчас будет хуже. Потому что всё до этого было разогревом. А вот это — уже начало настоящего спектакля. — Вы пойдёте на занятия, — объявляет служанка. — Учиться письму и основам. Письму. Смотрю на перо, потом на свои пальцы — тонкие, чужие, слишком юные — и испытываю почти детский, унизительный ужас. Я привыкла держать в руках инструменты, от которых зависели решения, деньги, судьбы проектов. Клавиатуры, маркеры, планшеты, формулы. А теперь — это. Как этим вообще пользоваться? — думаю я, вертя перо, которое норовит выскользнуть, словно насмехаясь. Отлично. Новый уровень открыт. Нас выстраивают. Ровно. Как скот перед перегоном. Коридоры тянутся длинными, светлыми кишками дворца — холодный камень под ногами, высокие своды над головой.

Шаги эхом отражаются от стен, и от этого звук кажется громче, чем должен быть. Девушки переглядываются: кто-то шепчет молитвы, кто-то судорожно улыбается, кто-то сияет от предвкушения, словно впереди их ждёт не класс, а сцена, аплодисменты и быстрый билет наверх. Я смотрю на них и чувствую себя инородным телом. Слишком взрослая для этого восторга. Слишком злая для покорности. Иду вместе со всеми и думаю, что если это сон, то у моего подсознания крайне специфическое чувство юмора. Из всех возможных фантазий — богатство, власть, хотя бы банальный полёт — оно выбрало самый издевательский сценарий. Потому что из всех возможных кошмаров этот самый изощрённый: сначала тебя унижают, потом лишают сна, а потом с серьёзным лицом предлагают заново учиться писать. Прекрасно. Просто прекрасно. Нас заводят в класс, и первое, что хочется сделать — перестать злиться и начать разглядывать. Потому что красиво. Чертовски красиво. Настолько, что злость на секунду отступает, давая место чистому, почти профессиональному интересу. Я люблю системы. Люблю пространства, которые создают не просто ради красоты, а ради впечатления. Этот зал именно такой. Он высокий, светлый, с потолком, уходящим куда-то вверх, туда, где взгляд теряется в переплетении балок и светлых арок. Белый камень стен отполирован до мягкого матового блеска, будто его годами гладили ладонями — медленно, терпеливо, с фанатичным вниманием к деталям. Золото здесь не кричащее и не показное: тонкие прожилки в колоннах, ободки на светильниках, узоры по краям арок, едва заметные, если не приглядываться. Парты — если это вообще можно так назвать — больше похожи на узкие резные столы из светлого дерева. С гладкой поверхностью, тёплой на ощупь, с аккуратной выемкой под перо и неглубоким желобком, чтобы чернила не стекали вниз. Ни одной привычной прямой линии: всё скруглено, обтекаемо. Девушки рассаживаются. Неловко. Кто-то садится на самый край, словно готова в любой момент вскочить и сбежать. Кто-то мнётся, поправляя платье, кто-то оглядывается по сторонам. Служанки выстраиваются вдоль стен. Теперь они не кричат. Говорят спокойно, почти вежливо. И от этого становится не по себе куда сильнее, чем от криков. — Сегодня вы начнёте обучение, — сообщает одна из них ровным, отработанным голосом. — Письмо. Чтение. Основы. Девушки кладут на столы листы — кто осторожно, кончиками пальцев, будто боится, что бумага может обидеться, кто торопливо, со стуком, сразу выдавая нервозность. Листы шуршат, съезжают, один угол задирается, другой цепляется за край стола. Кто‑то машинально разглаживает поверхность ладонью, кто‑то сжимает лист так, будто сейчас его отнимут. Взгляды бегают, губы поджимаются, плечи напряжены. А потом нам показывают буквы. Служанка поднимает образец — медленно, с паузой, давая всем время рассмотреть. Символы незнакомые, округлые, с завитками и тонкими штрихами. Красивые, выверенные, будто их рисовали не для обучения, а для того, чтобы внушать благоговение. Несколько девушек тихо ахают, кто‑то наклоняется вперёд, прищуриваясь, кто‑то наоборот откидывается, словно надеясь, что буквы сами отпечатаются в голове. И вот тут происходит странное. Я смотрю на первую букву — и понимаю её. Не глазами.