Книга Босс не по плану, страница 22 – Майя Нур

Полина останавливается.

Смотрит на меня. Потом на Северова. Потом снова на меня.

— Добрый вечер, — говорю я.

— Добрый, — говорит она. И в этом «добрый» — лёгкий вопрос, который она не задаёт вслух. — Ты задерживаешься допоздна?

Последнее — Северову.

— Работа, — говорит он.

— Вижу. — Она смотрит на стол. — Я оставила папку. Голубую, помнишь?

— В переговорной, вероятно. Там всё, что забывают.

Полина смотрит на меня.

— Проверите?

Я встаю, иду в переговорную. Нахожу голубую папку — она там, на подоконнике, под журналом. Возвращаюсь, протягиваю.

— Спасибо, — говорит Полина. Берёт папку. Смотрит на Северова — долго, с тем выражением, которое я уже видела на фотографии: немного впереди разговора. — Ты не позвонил после понедельника.

— Не было необходимости, — говорит Северов.

— Была, — говорит Полина просто. Без обиды, без нажима — просто как факт.

Он молчит.

Я беру сумку, пальто.

— Я пойду, — говорю я. — Реестр на столе, Максим Андреевич. Хороших выходных.

— Хороших, — говорит он.

Полина меня не провожает взглядом — смотрит на него. Я это вижу краем зрения, уже у двери.

Выхожу.

В лифте я стою и смотрю на своё размытое отражение в металлической двери.

Внутри — что-то, чему я не хочу давать имя. Не злость. Не обида. Что-то тише и неприятнее. Что-то вроде понимания — холодного, чёткого, как итоговая строка в ведомости.

Она говорит ему «ты». Без усилия — как говорят людям, с которыми говорили «ты» очень долго и не разучились.

Она сказала «была необходимость». И не объяснила. Потому что он знает, какая.

Они оба знают.

А я — не знаю. Я человек из бухгалтерии, которая нашла фотографию случайно и получила ключ-карту потому что у неё встреча с Берлином.

Лифт останавливается на первом этаже.

Я выхожу.

На улице — дождь стих, но асфальт мокрый, и огни отражаются в лужах, и Москва выглядит как декорация к чему-то важному, что происходит не здесь.

Я иду к метро.

И честно говорю себе: я не знаю, что между ними. Не знаю, закончилось ли. Не знаю, что значит «не позвонил» и «была необходимость». Не знаю, зачем она приходит в пятницу вечером за папкой, которую можно было забрать в любой другой день.

Я не знаю.

И это, говорю я себе, правильно — не знать. Потому что это не моё дело. Потому что у меня одиннадцать рабочих дней — нет, уже десять — и потом я возвращаюсь вниз, к Пуговкину, к принтеру, к пальме.

Туда, где всё понятно.

Всё.

Но дома, уже в тишине, уже без пальто, я сажусь на диван и сижу.

Просто сижу.

Не включаю телевизор. Не беру телефон. Не звоню Кате.

Сижу и думаю — медленно, честно, без «это ничего не значит».

Думаю о том, что за две недели я ни разу не пришла на работу и не подумала: не хочу. Каждое утро — вставала, ехала, входила на двадцать второй. И что-то в этом «входила» было... другим. Не как «иду работать». Как что-то, у чего нет бухгалтерского термина.

Думаю о переговорной — о том, как мы работали рядом, не мешая друг другу, как будто давно. Как будто так и должно быть.

Думаю о «вы правы» и печенье на нижней полке.

Думаю о ключ-карте, которая до сих пор лежит в кармане пальто.

А потом думаю о Полине — о том, как она смотрит на него. О «не позвонил». О фотографии в конверте без клея.

И понимаю, наконец — честно, без уверток — что у меня нет права думать о ключ-карте и печенье. Потому что я не знаю, что происходит с той стороны его двери. Не знаю, что такое «давно» для него — закрытая глава или просто пауза.