Книга Его личная звезда. Дилогия, страница 121 – Марина Кистяева

Причиненная боль и появившаяся кровь должна была остановить их, образумить. Но оказалось всё наоборот. Ириду точно переклинило, по-другому и не скажешь. Пытаясь вырваться из захвата крепких мужских рук, она стала извиваться всем телом, тем самым подливая масла в огонь страсти Славинского. Тот, несмотря на укус, зарычал и сильнее прижал к себе Ириду.

Привычный мир рухнул, уступив место чему-то странному, сумасшедшему, яростному, стихийному, не поддающемуся разумному объяснению. Ирида замычала и, согнув ногу в колене... забросила её на бедро Богдана. Девушка продолжала выкрикивать матерные слова, ставшие неразборчивыми, потонувшие в страстном поцелуе Славинского, и одновременно её тело перестало подчиняться здравому смыслу, оно отчаянно потянулось к другому телу, более сильному крепкому, обещавшему дать такую необходимую разрядку.

И Богдан уловил изменения. Глухо зарычав, точно раненый зверь, вырвавшийся из когтистых лап другого хищника, он резким движением подхватил Ириду под ягодицы и прижал спиной к стене. Ирида зарычала в ответ и ногтями впилась в плечи Богдана.

Дальше началось безумие. Мужчина и женщина рваными, судорожными движениями спешили избавить друг друга от одежды, ткань, не выдерживая подобного обращения, трещала по швам. Но двум одержимым первобытным порывом, сплетенным в страстном танце, было плевать. Они отчаянно желали прикоснуться к коже другого, почувствовать исходящее тепло. Хотя - нет. Это неправда. Они не желали просто прикасаться. Они жаждали брать, вонзать, требовать, получать.

Ирида, как обезумевшая, царапалась и кусалась. Как только Богдан перестал терзать её рот, она, издав очередной непонятный звук, набросилась на плечи мужчины. Она слизывала солоноватые капельки пота, засасывала твердую закаленную плоть, чтобы в следующую секунду впиться в неё зубами. И эта дикость, это хождение по острию лезвия, когда привычное восприятие партнера исказилось, пронзало насквозь, пробуждало в её теле непонятную дрожь, берущую своё начало внизу живота и стремительно распространяющуюся в крови, ударяющую в голову, застилающую глаза. Ирида перестала быть собой, её чувства - обоняние, осязание - все обострились. Жар, что выжигал грудь, требовал выхода. И находил его. В яростных поцелуях и в крепких объятиях.

Стоило Богдану безжалостно разорвать свитер, таким же образом поступив и с лифчиком, освободить её груди с заостренными сосками, что изнывали от непонятной, пугающей Ириду потребности, и впиться жадным поцелуем в эти самые сосочки, как Ирида откинула голову назад, не заметив легкого удара затылком о стену, и вцепилась одной рукой в короткие волосы Богдана. Она прижимала его к себе, стараясь получить максимум новых чрезвычайно острых и не менее сладостных ощущений. И Богдан их ей давал. Давал столько много, что голова закружилась, а ноги перестали Ириду держать.

Но ей было мало. Ничтожно мало.

Она действовала так же стремительно, как и мужчина. Краткий миг позволила ему пососать соски, и, собрав воедино остатки сил, оттолкнула Славинского, но лишь для того, чтобы самой наброситься на его обнаженную грудь.

И снова стон, похожий на рык...

И снова ласка, похожая на укус...

И снова лавина эмоций, уже ни на что не похожая...

Терпеть более сил не было. И Богдан, глухо выругавшись, расцепив их тела, оторвался от Ириды лишь для того, чтобы одним сильным движением разорвать, снять с девушки брюки вместе с трусиками. Следом стянуть свои и ворваться в истекающее влагой лоно.