Книга Финишная черта, страница 129 – Мари Милас

— Все еще не понимаю, как Елизавете удается позволять ему быть главным во всем, но в то же время быть главной самой. Такая странная, но красивая любовь, – бормочет Рора.

Я киваю, и мы продолжаем танцевать. Уже сменилось множество песен, но нас это не волнует.

— Ты не заболтаешь меня, Андерсон. Я хочу знать ответы.

Аврора покусывает губу, хмурится, а затем говорит:

— Когда ты боишься прикосновений, когда никто не может подойти достаточно близко, чтобы обнять тебя, ты начинаешь чувствовать себя прозрачной, пустой. Начинаешь думать, что тепло других людей – это не то, что может быть твоим. – Она тяжело сглатывает. – Странная боль внутри становилась невыносимой. Она росла, заполняла все, как будто меня разрывало изнутри. Резать себя… это было единственным способом перенести ее наружу, сделать ее чем-то, что я могла увидеть, почувствовать, контролировать. А шрамы… они становились напоминанием, что я жива.

Голос Авроры срывается на последней фразе, и она трет руку о бедро, как будто пытается стереть воспоминания, но они, очевидно, слишком глубоко въелись в ее сознание.

— Это звучит… безумно, да? – она поднимает на меня взгляд, полный уязвимости, смешанной с горечью.

— Нет, – отвечаю я спокойно, сдерживая рвущиеся эмоции. – Это не безумно. Это больно.

— Не особо, – шепчет она. – Скорее приятно.

— Я не про физическую боль, Рора. А про то, что происходит у тебя внутри.

— Сейчас все в порядке. – Ее дыхание согревает мою грудь. – Я давно уже не прикасалась к себе.

— Когда ты делала это в последний раз?

Аврора молчит пару мгновений, и я бы решил, что она вспоминает. Но на самом деле на ее лице отражается задумчивость. Словно она решает: говорить правду или нет.

— В тот вечер, – она запинается. – В тот вечер, когда тебя не было рядом.

Я вздрагиваю, словно в меня вогнали сотню заостренных клинков. Вздрагиваю так, как если бы меня самого разрезали на части. Снимали слой кожи, дробили кости. Сколько еще дней меня не было рядом, когда ей было плохо и хотелось навредить себе? Она вообще хоть раз была не одинока в такие моменты?

— В этом нет твоей вины, – продолжает Аврора спокойным тоном. Ее руки поглаживают мой затылок, покрытый мурашками. – Просто мой разум играет со мной злую игру.

Я обхватываю ее лицо ладонями и соприкасаюсь с ней лбом.

— Мне жаль. Я ненавижу себя за то, что не мог быть тем человеком, который оказался бы рядом, когда ты нуждалась в этом больше всего, – мой голос хриплый, слова застревают в горле. – Я ненавижу, что ты осталась одна со своей болью.

Аврора слегка морщит лоб, как будто пытается сопротивляться моему раскаянию.

— Ты не можешь быть в ответе за все, – шепчет она, ее голос дрожит. – Это моя борьба, моя тьма. И я научилась жить с ней.

— Ты не должна жить с ней в одиночку. Вся твоя тьма – моя, все твои страхи – мои, вся ты и каждый твой шрам, внешний или внутренний, – все мое, как и твое.

Она снова кладет голову ко мне на грудь, наверняка ужасаясь тому, как мое сердце пытается вырваться из грудной клетки.

Мы танцуем до тех пор, пока за окном не мелькает рассвет. Я давно дал сигнал организаторам, что они свободны. Музыка не играет уже последний час. Но мы все еще рядом. Она все еще в моих руках. Она все еще слушает мое сердце, которое принадлежит ей.