Книга Холодное пламя, страница 40 – Мари Милас

Мне хочется заставить этот сад жить, так же как и добраться до прекрасного сердца Марка, которое он скрывает под своей хмуростью.

— Я занесу вам их завтра, хорошо? – спрашиваю миссис Трент. – Сегодня у меня две группы, поэтому боюсь не успеть.

— Да, дорогая. – Она мягко сжимает мою ладонь. Приятное успокаивающее тепло разрастается в месте нашего прикосновения.

Я считаю себя очень тактильным человеком, мне нравится обниматься, но особенное удовольствие приносят вот такие неожиданные прикосновения, через которые человек без слов передает свою благодарность.

— Ты любишь тако? – неожиданно спрашивает моя новая подружка.

— Ээ… – мешкаюсь. – Наверное.

— Что значит «наверное»? – ахает она, прикладывая морщинистую руку к груди, где красуются огромные розовые бусы. – Ты что, никогда не пробовала тако?

— Пробовала… просто я не думаю, что у меня есть еда, которую я люблю.

Многие годы я отрицала большинство блюд и продуктов. В приюте отвратительно готовили, но чуть ли не силой заставляли есть. Обеды и ужины были моим личным адом, вызывающим рвотный рефлекс. Мне приходилось есть каши на молоке, которое мне было нельзя, лишь бы хоть что-то есть. Поэтому даже к своим двадцати семи годам я все еще в поиске своего идеального блюда.

Одно знаю наверняка: я обожаю все сладости и яблочный пирог.

Миссис Трент смотрит на меня, сузив глаза.

— Ты странная, но я обязательно приготовлю тебе свой самый лучший тако.

— Договорились. – Я смеюсь и поднимаю руку, чтобы помахать, но моя подруга оказывается не такой древней, как кажется и весело отбивает мне пять.

— До завтра, дорогая.

— Хорошего дня.

Я не могу перестать улыбаться, смотря ей вслед. Хорошее настроение жителей Флэйминга заразительно.

На веранде звонит телефон, я спешу к нему, спотыкаюсь о ведро и чуть не сворачиваю шею. Отвечая на звонок, тихо ругаюсь про себя:

— Сучье ведро.

— И тебе привет, – раздается голос моей подруги из Лондона.

Я смотрю на экран, словно не доверяю своему слуху, а затем снова прикладываю телефон к уху.

— Оливия! – верещу я на весь Флэйминг.

Тут же закрываю рот рукой, потому что не хочу, чтобы злой пожарный, который не спал всю ночь, вышел и оторвал мне голову.

— Почему твой телефон столько времени был выключен? Я думала, ты умерла, – весело говорит она.

— Будь добра, хотя бы ради приличия, сделай грустный голос.

Она смеется, а я рассказываю ей обо всех своих приключениях с телефоном и не только. Не сказать, что Оливия – моя лучшая подруга в привычном понимании этих слов. Мы не проводим каждые выходные за прогулками и шопингом. Не думаю, что мы хоть раз ходили в кино или театр. Она просто тот единственный человек, кому я могу позвонить в три часа ночи, и мы продолжим диалог с того места, на котором остановились три месяца назад, когда опустошили несколько бутылок вина.

Эта девушка всегда была единственной, кто протягивал мне руку помощи за пределами ада, в котором я жила. Она совсем недолго росла со мной в одном приюте, когда мы были еще маленькие. Я даже толком не помню, как и когда ее удочерили. Наше общение сохранилось благодаря студии балета, где преподавала ее приемная мама. Я могла туда ходить и заниматься, потому что семья Кеннет спонсировала многие студии и секции для детей из приюта и необеспеченных детей.