Ахиллес гладил меня, поднимаясь к плечу, успокаивая.
Медуза посмотрела на нас обоих, в ее странных лавандовых глазах мелькнуло любопытство.
— Мы будем делить комнату, – угрожающе мягким тоном заявил я. – Мы проведем так много ночей втроем. Наедине.
Она приоткрыла рот с изумленным вздохом.
Внутри меня все сжалось от чистого мужского удовлетворения.
Впервые ей было нечего сказать.
Да, я только что нашел себе новое хобби.
Я погладил грудь Ахиллеса, наслаждаясь тем, как он прижимал меня к себе. Выпуклость на его штанах ни с чем нельзя было спутать.
Медуза покраснела, все еще не в силах сказать ни слова.
Ахиллес двинул бедрами и прижался ко мне своим напряженным органом.
Медуза прикусила нижнюю губу со всей силы, а затем прикрыла рот рукой. Внезапно она метнулась мимо нас к выходу, и стоило двери за ней захлопнуться, как меня охватило совершенно глупое непреодолимое желание – погнаться за ней.
Мое дыхание казалось слишком громким в наступившей тишине.
Ахиллес повернулся ко мне.
Он сорвался, судорожными, полными желания движениями схватил меня за руки и оттащил назад, прижав к стене – кровь прилила к паху. Его пальцы скользнули по моему рельефному торсу, затем ниже. Он расстегнул ширинку и высвободил мой болезненно стоящий член.
После СГС наша близость всегда была такой – безумной и торопливой.
Я распустил его пучок и запустил пальцы в его шелковистые волосы.
Он грубо обхватил меня ладонью, лаская с нажимом, как мне нравилось.
Я дернул его за волосы.
– Я так тебя люблю, – сказал я, проводя руками по его лицу, затем потянулся ниже, к молнии на его штанах. Я вытащил его твердый, покрытый татуировками член. Невероятно толстый, он пульсировал в моей руке. На красноватой головке появились капельки смазки.
Он дернул бедрами и принялся дрочить нас обоих, выпуская густые клубы дыма из-под маски.
Я посмотрела вниз – и плюнул.
Затем снова зарылся пальцами в его волосы, держась за них словно за спасательный круг, пока он все быстрее ласкал нас обоих. Хлюпанье эхом разносилось по комнате, смешиваясь с моими стонами наслаждения. Он не останавливался, пока наша сперма не залила его руки, капая на пол.
Дыша тяжело после мощного оргазма, я уткнулся лицом ему в основание шеи – мою любимую часть его тела. Я целовал его кожу, лизал и сосал, и его пот ощущался на языке, словно афродизиак.
Из-за маски это стало нашим подобием поцелуя.
Ахиллес
Я держался за бицепс Патро дрожащими пальцами. Он был моим сердцем и душой. Моим всем.
Я едва сдерживал свое желание приковать его к себе. С тех пор как ему перерезали сухожилие, я мучительно желал убить всех Олимпийцев на земле.
Достоевский, должно быть, заглянул в мою душу, когда написал: «Зверь никогда не может быть так жесток, как человек, так артистически, так художественно жесток»[11].
Во мне не осталось ни капли милосердия.
– Я тебя обожаю, – прошептал Патро, прижавшись к моей шее.
Я задрожал.
Начни войну ради него.
Давай.
Патро поцеловал мою ключицу.
– Я так тебя люблю.
Мне всего лишь нужно снять маску.
А потом я убью их всех.
– Я люблю тебя больше всего на свете, – восторженно шептал Патро.
Олимпийцы поступили мудро, надев на меня маску. Большую часть времени я был спокойным, уравновешенным человеком, но бывали и такие моменты, когда я срывался и сбрасывал с себя притворную вежливость. Я был все ближе к последнему.
