Книга Восхождение, страница 140 – Николас Биндж

В последнем письме я излил душу, Хэтти, и теперь полностью опустошен. Поплакать бы, но не могу. Хочется закрыть глаза и ощутить очистительную боль, которая должна прийти после столкновения с темной половиной собственной души, – тогда я, во всяком случае, почувствую в себе человеческое начало.

Увы, катарсис мне заменяет сидение в пещере и полная тишина.

Наоко устроилась рядом и, так же как я, смотрит в стену. Почти не различаю ее в тусклом свете, за многими слоями одежды и альпинистской экипировки, хотя вижу, как у нее порой вздрагивает рука. Мы многое пережили на горе, и Наоко пока не полностью пришла в себя. Вроде знакомый человек, а вроде и нет.

Она помалкивала, да в словах и не было нужды. Должно быть, я, выплеснув много лет копившиеся чувства, теперь излучал вполне ощутимую ауру стыда и вины.

Наверное, мы молчали целую вечность, а потом я все же заговорил:

— Я любил его больше всего на свете.

— Знаю, – медленно кивнула Наоко.

— Надеялся, сумею забыть. О нем, о тебе… Сбегу от прошлого и буду бежать, не останавливаясь. Увы, ничего не вышло.

— Знаю, – повторила она.

— Пытался жить дальше, – продолжил я, – начать все заново. Чего только ни испробовал, чтобы забыть! Запер воспоминания в дальнем уголке мозга, но теперь уж их под замком не удержишь… Ни вину, ни ненависть. Я все это время себя ненавидел, Наоко, и ненависть меня вконец измотала. Устал…

Я повернулся к ней. На ресницах у нее висели слезы, лицо раскраснелось. Она молча взяла меня за искалеченную руку.

— Что мне делать? – умоляющим тоном произнес я. – Мне действительно плохо и от вины, и от стыда. Скажи: как быть, Наоко?

— Помнишь нэцкэ, которые я вырезала в память о матери? – тихо спросила она.

— Конечно, – нахмурился я, не улавливая смысла, – фигурки черепашек.

— Утрата мамы каждый день отзывалась во мне болью, и все равно я постоянно ее вспоминала. Нельзя притвориться, что прошлого нет, и двигаться дальше. Ничего нельзя начать заново, Гарри. Мы несем с собой груз прожитых лет, и единственный способ жить в настоящем – постоянно помнить о прошлом, использовать его как зерно, из которого прорастет будущее.

Я повесил голову. Не хотел следовать совету Наоко, не хотел даже слышать об этом.

— Ты должен найти в себе силы говорить о нем. Помнить его, Гарри. Мы с тобой должны быть способны вместе вспоминать нашего мальчика.

Содрогнувшись, я покачал головой.

— Да, Гарри, да, – настаивала Наоко. – Ты можешь, хотя бы ради меня. Эта гора… – Она прижала ладонь ко лбу. – Прошу, помоги мне снова вернуться к себе. Расскажи о своих любимых днях из прошлого, о самых лучших днях, а я расскажу о своих.

И я начал говорить – медленно и сбивчиво. О выставке Джакометти, которую мы посетили в Лондоне. О сказках, которые сочиняли перед сном, о бесконечных историях и вымышленных путешествиях. О том, как Санти держал меня за руку, когда боялся.

Наоко поведала, как они с сыном рисовали, пока я был на работе, как Санти тайком таскал из кухни овощи, когда она готовила, как бегал с ними по квартире.

Еще несколько минут назад я был уверен, что, открыв сейф в мозгу и обнажив душу, окончательно сломаюсь, однако каким-то неведомым образом разговор с Наоко позволил мне успокоиться.

Все будет хорошо…

— Ты принес ему столько добра, – сказала она. – Я не прошу тебя забыть о том, что ты сделал, за что себя винишь. Когда ты будешь вспоминать о Санти, тот день все равно всплывет, ведь так?