Книга Восхождение, страница 21 – Николас Биндж

— Вы точно хороший хирург? – робко спросил он. – Лучше у них нет?

На секунду остановившись на пороге, я раздраженно пожал плечами.

— Как я, по-вашему, должен ответить на этот вопрос?

Через пару часов Наоко нашла меня в служебной комнате, где я мрачно доедал остывший обед.

— Вам не стоило себя так вести, – заявила она, встав у стола.

— Как именно?

— Общаться с пациентом, словно он – не более чем требующая решения проблема.

Я уставился на нее.

— Мне было странно слышать его вопрос – он не имел никакого отношения к делу. Я изложил пациенту факты. Более ему ничего знать не требовалось.

— Ничего подобного, – возразила Наоко. – Вы рассказали ему ровно то, что вам необходимо знать как врачу. Больному нужно больше.

Я нахмурился, не понимая, как реагировать. Мы встретились взглядами, и я восхитился ее прекрасными карими глазами. Они останутся у меня в памяти навсегда.

— Многие считают эмпатией способность поставить себя на место другого в определенной ситуации, – продолжила Наоко, чуть наклонив голову к плечу и удерживая мой взгляд. – На самом деле они не совсем правы. Вы должны понять, каково приходится именно конкретному собеседнику, ведь его чувства могут существенно отличаться от ваших. Больному необходимо было услышать, что вы – замечательный доктор. Лучший на планете Земля. Разве так сложно удовлетворить желание человека?

— Мы тут все замечательные врачи, – махнул рукой я. – Я никому не уступаю, мне никто не уступает.

— Неправда! – фыркнула она. – Да вы и сами знаете. Я видела, как вы работаете с самыми трудными случаями. Некоторое время специально за вами наблюдала. У вас есть потрясающая особенность, Гарольд. Сталкиваясь со сложной задачей, вы… вы вспыхиваете, как спичка. Никогда такого не видела.

Я смущенно заерзал, а Наоко обошла стол и положила ладонь мне на плечо.

— Это дар, – сказала она, – прекрасный дар, но больше всего меня поражает, что вы о нем будто не подозреваете. Пытаетесь загнать его вглубь, отталкиваете от себя людей. Делаете все возможное, лишь бы выглядеть скромным парнем, а в итоге ваша душа от этих попыток черствеет.

Ее слова меня тогда зацепили и надолго запали в голову. Никто и никогда не был со мной настолько откровенен. Наоко, как человек прямой, всегда говорила в лицо, что о тебе думает.

С того дня я старался как можно чаще работать с ней в паре, брать у нее уроки жизни. Больница действительно не способствовала душевности, а Наоко была добра сама и меня учила чистой, неподдельной доброте.

Бывает, совершаешь некоторые поступки не потому, что так хочешь, а потому что стремишься стать человеком, которому на самом деле хочется их совершать. Наоко казалась мне именно таким, безупречным во всех отношениях человеком.

Начали мы с профессионального наставничества, однако затем отношения переросли в нечто большее. В некоторых случаях мы трудились до поздней ночи – иногда в ее квартире, иногда у меня. Обладая блестящим умом, Наоко тем не менее страшно переживала по поводу каждого врачебного решения. Она никогда не рассматривала пациента как проблему, видела в нем личность на фоне житейских обстоятельств, надежд и чаяний. При любом хирургическом вмешательстве Наоко тщательно оценивала эффект и долгосрочные последствия, способные сказаться на качестве жизни. Мы вместе анализировали каждый случай, обсуждали возможные варианты и вероятности. Во время обсуждения диагнозов Наоко обычно говорила, что я помогаю ей совершенствоваться, – и ошибалась. Это она заставляла меня смотреть на людей так, как я никогда не умел.