Книга Искатель, 2010 №5, страница 27 – Валерий Цуркан, Сергей Борисов, Виктор Сумин

— Выпить хочешь?

Эля была нетрезва. Не так, как вчера, так еще не вечер.

— Не откажусь.

— У нас самообслуживание.

Пришлось встать и подойти к переносной стойке, напоминающей этажерку. Чего здесь только не было! На любой вкус. И для любой стадии опьянения. Андрей выбрал ямайский ром. Налил немного, добавил содовой. Из пластикового контейнера выудил несколько кубиков льда. Выжал в стакан половинку лимона. Снова сел, по-восточному скрестил ноги, чтобы обезопасить лицо от коленей, и сделал глоток:

— Самое то.

— А еще русский, — осудила Эля. — Ром против водки — ничто.

— Разве это водка? — Андрей с пренебрежением посмотрел на бутылку с пестрой этикеткой и англоязычной надписью. — Если бы нашего розлива, на худой конец финская, а эту муру пусть аборигены лакают.

Он не боялся опростоволоситься — бутылка была полна.

— Хотела прищучить — и не удалось. — Эля произнесла это таким тоном, что было ясно: она рада, что Андрей выдержал испытание. — Наш человек. Твое здоровье!

— Взаимно.

— Сам-то откуда?

— Из Питера.

— Из самого?

— Что ни на есть.

Эля пояснила:

— Иной скажет — москвич, а начнешь расспрашивать — окажется, что из Клина или Дмитрова. С другой стороны, русские за границей все земляки. Будь ты хоть из Ростова, хоть из Читы. А в Питере я бывала, красивый город. Летом особенно.

— В белые ночи, — кивнул Андрей.

— Не застала я их. Приехала, а они уж кончились.

— Они каждый год бывают.

— В гости, что ли, зовешь?

— Приезжай. Милости просим.

Эля помрачнела:

— Не зови — не приеду.

— А что так?

— Должок за мной, Андрюша. Мне в Россию дорожка заказана. А ты давно оттуда?

— Три месяца с гаком.

— А велик ли гак?

— Велик. Соскучился уже.

— И я скучаю. Знаешь, как скучаю? — На глаза Эли навернулись слезы. — Не знаешь. Вон, Фуфа знает. Я, когда уезжала, ведь не думала, что надолго, думала, отсижусь за бугром — и назад. А потом встретила на Брайте^[10] парня, я его по Твери знала, он и рассказал: ищут меня по-прежнему, и стоит мне в России показаться, как тут же братки подстрелят или менты повяжут.

Андрей подумал, стоит ли расспрашивать Златовласку о ее жизненных перипетиях, и решил, что торопиться не надо: пожелает — сама скажет, нет — ее дело. У каждого есть скелет в шкафу, но не каждый готов выставить его на всеобщее обозрение.

Девушка наклонилась к Андрею так резко, что ее грудь чуть не выскочила из чашек бюстгальтера:

— Хочешь, расскажу?

Фуфа буркнул что-то неразборчивое. Златовласка обернулась:

— Ты мне еще! Сторож! Мне, может, душу излить надо. Мне, может, от этого легче станет. Наш все-таки человек, русский. — Она снова повернулась к Андрею: — Ты ведь русский, да? Ты ведь понимать должен, как нам без родины тяжело. Хоть плачь. — Эля смахнула слезу, вызванную то ли ностальгией, то ли жалостью к себе, такой несчастной. — Мы ведь так устроены: нам там плохо, где мы есть, а как уедем — еще хуже становится. Я в Торжке родилась и все о красивой жизни мечтала, чтобы, значит, с блеском и блестками, с шампанским. А у нас в Торжке чем похвастаешься? Ну, Пушкин проездом был, котлет пожарских в гостинице налопался. Двести лет прошло, а народ все ахает: это ж какие котлеты в Торжке стряпали, если они так Пушкину на живот и сердце легли, что он о том даже запись оставил. И едут, кормятся котлетами этими, причмокивают: да, хороши, прав был Александр Сергеевич. И никто не признается, что ничего особенного в тех котлетах нет. А с чего им особенными быть, когда их из дурного фарша тетка на ресторанной кухне вертит да в фарш тот плюет. Потому что у нее дома муж в дупель пьяный, сын анашу курит и свекровь стерва. Все жрать хотят, а денег только на макароны. А эти, туристы, все при деньгах. Вот и плюет она в фарш, знает, что если бы не Пушкин, и того бы у нее не было, что сейчас есть, а совладать с собой не может — плюет. Устанет, передохнет, руки о грязный подол вытрет и снова лепит котлеты эти проклятые.