Книга Искатель, 2010 №5, страница 8 – Валерий Цуркан, Сергей Борисов, Виктор Сумин

— Не признал? — спросил он. — Без бороды его не узнаешь. Это граф Толстой.

Я уронил налитую стопку, и коньяк разлился по столу.

— Но почему он укрылся в двадцатом веке? — спросил я. — Почему не в середине двадцать первого? И вообще, зачем было убегать?

— Начнем с того, что наш отдел работал над чудовищным экспериментом. — Генрих прислонился затылком к стене. — Это еще не рассекречено полностью, но кое-что уже просочилось.

— Что именно? — Мне стало интересно, что он расскажет.

Помолчав, Генрих медленно, как в полусне, начал говорить:

— Всех этих гениев, вырванных из их времени за минуту до смерти, вылечивали и помещали в благословенном двадцать первом веке — для того, чтобы подлечить наше больное общество. Но частенько эксперименты заканчивались ничем. Ну не хотели гении нас лечить! Не желали одаривать нас своими мечтами! Переставали после своего второго рождения создавать шедевры.

— А Толстой? — спросил я.

— Толстой? — Генрих усмехнулся. — Дима Егоров предложил ему выбор. Быть пешкой в чужой игре или начать свою. Он описал государственные устои двадцатого и двадцать первого веков и объяснил, как пользоваться машиной времени. И Толстой, будучи убежденным народником, выбрал советское время, оттепель шестидесятых годов. За оставшиеся пять лет он дописал роман, начатый век назад, и, охаянный, непризнанный, умер в нищете в шестьдесят девятом. Рукопись каким-то чудным образом сохранилась, и роман был опубликован девятнадцать лет спустя. Заметь, ни один из писателей, которых переправляли доживать жизнь в двадцать первый век, не написал ни строчки. И лишь Толстой закончил свой роман. Вопреки всему закончил. Его клевали, а он писал.

— Заклевали, значит, гения, — сказал я.

— Ага. И по законам — не придерешься. Запрещено изменять прошлое, а изменилось будущее, будущее Льва Толстого.

Генрих надолго замолчал. Он сверлил меня взглядом и молчал. От его странных глаз мне стало не по себе. Отчего-то показалось, что он хочет открыть мне страшную тайну. Предчувствие не обмануло меня.

— Мне нельзя тебе об этом говорить, — сказал он глухим голосом. — Но я расскажу. Может, я и не прав буду, но ты должен знать. Был еще один эксперимент. Примерно за год до того, как ты стал работать в нашем отделе. Нам хотелось узнать, рождаются люди гениальными или это среда влияет на них. Мы вырвали из середины девятнадцатого века новорожденного мальчика, будущего великого русского писателя. Поместили в начале восьмидесятых двадцатого столетия, подменив им мертвого ребенка в роддоме. Рос он в интеллигентной семье с крестьянскими корнями. Обстоятельства сложились так, что писательской деятельностью заниматься он не стал, хотя и пытался писать рассказы. Особыми талантами не блистал. Работал в нашем институте и зарекомендовал себя неплохим мыслеоператором. Неплохим, но никак не гениальным. Этот эксперимент показал нам, что гениями не рождаются. Ими становятся. И далеко не в любом окружении. — Генрих вздохнул. — Надеюсь, ты узнал в этом мыслеоператоре себя? Это был ты. Это в тебе мы гения угробили. Мы отняли у России мыслителя и философа. И это было грубейшим нарушением Кодекса Времени.

Сердце мое по мере осознания сказанного колотилось все быстрее и быстрее.

— А я ведь чувствовал это, — выдавил я из себя. — Я жил чужой жизнью, и только работа увлекала меня. Мне всю жизнь казалось, что мое место там, в том времени, поэтому меня и тянуло к этим людям как магнитом. Я и жил-то настоящей жизнью лишь во время Встреч.