Онлайн книга «Искатель, 2010 №5»
|
— Врачи в фашистских концлагерях рассуждали так же. — Оставьте демагогию! Этих подвижников от науки осуждали все, кому не лень, их предают анафеме, однако все это не мешает их благочестивым коллегам пользоваться полученными наработками. Что до общественности, то она протестует до тех пор, пока не сталкивается с бедой нос к носу. Согласитесь, родители шалопая из Нью-Джерси, провалившегося под лед, будучи либералами, всегда голосующими за кандидата от демократов, не станут интересоваться истоками методики борьбы с гипотермией. Им бы сына спасти! А если им укажут, что истоки эти — в лагере Заксенхаузен, где узников погружали в чаны с колотым льдом, они ужаснутся, но нипочем не откажутся от ее применения. Это ли не верх двуличия, мистер Баро? — Нет, тут другое. Думаю, они будут до конца своей жизни благодарны ни в чем не повинным людям, принявшим страшную смерть. Родригес усмехнулся: — Вы лицемерите, мистер Баро, и вам это удается. — Я просто хотел сказать, что родители этого мальчугана были бы признательны и врачам, разработавшим эту методику, если бы они, как принято у истинных служителей Гиппократа, опробовали ее на себе. Как Луи Пастер[27]. Возможно, они назвали бы их героями. И я бы с ними в этом согласился. — А я — нет! Потому что считаю глупым подвергать риску свою жизнь, когда вокруг достаточно охотников предложить для этого собственную. Кстати, о Луи Пастере вы зря сказали. Неудачный пример. Он беззастенчиво крал идеи коллег и выдавал их за свои. Мало того, в погоне за результатом он вводил полуготовые препараты ничего не подозревающим подросткам, и некоторые из них умерли. Даже ассистент Пастера в конце концов не выдержал и ушел от него. Мы с миссис Риггс куда гуманнее, мы никого не принуждаем к участию в экспериментах, люди сами упрашивают нас, потому что мы даем им шанс продлить их существование. Так что и с этой, этической, стороны здесь все безупречно. И в этом принципиальное отличие нашего острова от описанного Гербертом Уэллсом. Там, если помните, доктор Моро из животных пытался сделать людей, причем не испрашивая у них на то разрешения. Что, вообще-то, понятно, на то они и животные, чтобы быть игрушками в руках человека. Кстати сказать, этот роман произвел на меня столь сильное впечатление, что, когда появилась возможность и с согласия Джо, я дал нашему острову новое имя — Моро, а сам стал мистером Моро. Приятно сознавать себя властителем судеб. Может быть, обо мне когда-нибудь тоже напишут книгу. Каждому свое! Анне Риггс — Нобелевская премия, мне — почет и слава филантропа. «Каждому свое, — повторил про себя Андрей. — Так было начертано над воротами фашистского концлагеря». — У Эли гепатит? — спросил он. Родригес расхохотался, и на мгновение из прошлого появился тот мистер Моро, которого они с Говардом видели вчера: добродушный парень в нелепой соломенной шляпе с дыркой у тульи. Появился — и пропал. Дробно засмеялся и Джозеф Марлоу, будто задрожали на сквозняке хрустальные подвески старинной люстры. Захихикал Бонни, несмело захмыкали и охранники. Только капитан остался серьезен. Глядя на него, вообще трудно было поверить, что он способен улыбаться. Скорее верилось в другое, что вся радость жизни для него — на линии прицела. — Ну наконец-то! — проговорил Родригес. — Я так долго подводил вас к этому, что, признаться, вновь усомнился в ваших умственных способностях, что бы ни говорил на сей счет мой друг Джозеф. И все же вы опять попали впросак, мистер Горбунов. У Эли нет и не было гепатита! При всем при том, заверяю вас, я не лгал, когда рассказывал вам о неустанных трудах миссис Риггс. Попробуйте-ка теперь одолеть это противоречие. |