Онлайн книга «Искатель, 2010 №4»
|
— Зови рабочую силу! Дамира улыбнулась: — Ленька! — Ну?! — откликнулся тот с явным неудовольствием. — Беляши хочешь? Возникла недолгая пауза, потом они услышали, как Ленька спрыгнул на пол и быстро прошлепал босыми ногами на кухню. — Хочу! — Тогда давай мясорубку. Вернувшись во двор и проходя мимо покойника, Ерохин еще раз глянул на его резиновые калоши. Потом осмотрел всю обувь на крыльце дома, но ничего похожего на подошву стандартного армейского ботинка не нашел. Ленька усердно крутил ручку мясорубки, Дамира подкладывала ему куски нарезанной телятины. При этом Ленька всякий раз убыстрялся, как бы стараясь прихватить палец сестры, и та смотрела на него осуждающе, вздыхала — какой ты, мол, глупый и противный мальчишка. Галя замешивала тесто. Поняв, что ему не удастся пустить на фарш пальцы Дамиры, Ленька начал декламировать, пытаясь придать голосу пугающие нотки: — То по кровле обветшалой вдруг соломой зашуршит, то, как путник запоздалый, к нам в окошко постучит... Ленька оторвался от мясорубки, незаметно макнул руки в фарш и угрожающе распростер их над сестрой: — У-у! Ерохин поднялся по крыльцу, вошел в дом, у порога наткнулся на ведро с клюквой, бросил в рот несколько ягод — они лопнули на зубах, заставили поморщиться от резкого кислотного вкуса. Из комнаты ему навстречу появилась бабка. Ерохин посмотрел поверх ее головы: — Как хозяйка? Бабка зашептала: — Григорий Петрович, не трогал бы ты ее сегодня. Не в себе она... как парализованная. Таблеток много выпила. Я тебе сама все расскажу. Ерохин прошел в кухню, чуть отодвинул шторку, которой был завешен дверной проем в соседнюю комнату, заглянул. Зоя неподвижно лежала поверх покрывала на высокой кровати. Ерохин сразу заметил ссадину на ее лице, отошел к столу, сел, бабка плюхнулась напротив. Капитан осмотрелся: — Рассказывай! Бабка заговорила таинственным полушепотом: — Ровно в пять часов. Я гляжу из окна своего дома — Зоя идет. В лесу она за клюквой была. А ушла в начале третьего. Когда она ушла, Никита... это, — она перекрестилась, — покойный... во дворе работал, видела я его. Вот. Складный мужик-то был. Все у него споро получалось. Чего вдруг надумал? Ерохин не перебивал, бесстрастно выслушивал рассказ бабки, а та, добравшись до кульминации, выпучила глаза: — И я гляжу, минуты три, как Зоя-то из лесу прошла с ведром. Крик! Прям нечеловеческий такой! Я — что, чего? Нас тут всего, ты знаешь, семь человек всего. Побежала, глядь — Зоя-то сидит у дверей сарайки, стонет. Я к ней, а она сказать не может, только так головой показыват — там, мол, там. Ну, я туда. В темноте-то сразу не разглядеть. А потом глядь — а он висит. И язык уж вывалился. Все! Мутная тишина заполнила комнату. Слова, заряженные жутью, медленно плавали по ней, ударялись о стены, о потолок и пол, отскакивали от стола и буфета, колыхали занавеску на окне и тщетно пытались проникнуть внутрь Ерохина. Наконец их вынесло сквозь печное поддувало на октябрьский холод. Ерохин с шумом выдохнул — чтобы разогнать это наваждение — и заговорил будничным тоном: — В деревне были чужие? Бабка ответила незамедлительно: — Никого! Я, сам знаешь, чуть малейший шум — сразу к окну. Она стала загибать пальцы: — Дед Филиппыч из крайнего дома выходил на скамейке сидеть. Старики Устиновы во дворе у себя копошились. Помидоры у них нынче плохо родились, все побило какой-то фитой. И медведка зверствует, прям все пожират и пожират. Он-то у нее из ума выживает: боится руки в землю совать — как бы не отгрызли. Короче, я уже всех прошла — никто никого не видел. Не было у нас тут никого чужих. Не было. |