Книга Искатель, 2010 №1, страница 71 – Сергей Саканский, Станислав Родионов, Александр Голиков

— Как же они их убили-то? — спросил Жаров и вдруг сам это понял со всей очевидностью: — То вещество, что я нашел на чердаке, было пластикой. Задушив кота, Гущин сделал слепок с его зубов. Затем отлил металлические наконечники к своим кузнечным щипцам.

— Точно, — сказал Пилипенко. — Вот почему в ранах старушки была кошачья слюна, а в ранах Карасика — нет. Как тот котище, что пошел к тебе в питомнике, они среагировали на кровь жертвы и облизали ее раны. С самого начала я обратил внимание на некоторые мелочи, которые не вписывались в теорию Кошачьего Царя. Во-первых, пыль на полу кладовой. Там явно кто-то стоял, прятался. Кто и зачем? Во-вторых, никто не удосужился обратить внимание на то, что старушка была в ночной рубашке.

— Я обратил, — сказал Жаров. — Ее раны были от этого хорошо видны.

— Обратил, и все? А вывода не сделал. Ведь если бы старушка применяла магию, варила зелье, выходила на кухню... Наверняка же она была бы одета. Нет, старушка спала, когда на нее напали убийцы. Кроме того, еще одна деталь. Окно было всего лишь притворено. А дверь заперта изнутри. Это значило, что один из убийц, полагаю, что

Гущин, вполне мог запереть дверь и выбраться на улицу через окно.

Пилипенко помолчал, отпил виски, сморщился, но не от вкуса напитка, а от овладевшего им отвращения — к убийцам, к своей работе, к человеческому бытию вообще. Проговорил:

— Можно представить, как они это сделали. Просто оторопь берет: как после этого они могли смотреть друг другу в глаза, целоваться и прочее?

— Ну, Бони и Клайд, например...

— Те просто стреляли. Это не так омерзительно. А тут... Мужчина, как более сильный, хватает жертву, валит ее на пол. Женщина, как знающая человеческую физиологию медсестра, поражает жертву прямо в сонную артерию длинными щипцами, на концах которых — железные зубья. Жертва бьется, дрожат ее конечности. Меж тем убийца, пока кровь еще горяча, рвет щипцами тело жертвы, дабы создать иллюзию множественности укусов, один из которых смертельный.

Пилипенко замолчал. Жаров смотрел на друга с грустью: у следователя было лицо плачущего человека, правда, с совершенно сухими глазами.

— Есть многое на свете, друг Гораций... — начал было Жаров, но Пилипенко резко махнул в его сторону рукой.

— Тебе бы давно пора научиться выбирать девушек, — строго сказал он.

Язык не поворачивался назвать космодромом эту выжженную равнину, с высоты птичьего полета казавшуюся просто темной кляксой, что растеклась возле изломанной линии города мизайцев. Хотя что можно было сделать за три недели, если считать по земному календарю? Разровняли площадку, установили приемные мачты с гравиуловителями, склепали несколько хозблоков с башней наведения и диспетчерской, подвели необходимые коммуникации, а для защиты периметра (так, на всякий случай) врыли стационарные двупотоковые электромагнитные излучатели. Вот, собственно, и все. И новоиспеченный космодром тут же вступил в строй. Без всяких там разрезаний ленточек и хлеба-соли — незачем, да и, по большому счету, не для кого. С орбиты, от корабля-матки, тут же начали прибывать грузовые модули и кибер-челноки, под завязку набитые оборудованием для шахт, металлургических домен и поселка землян, тоже пока временного. И космодром, ставший далеко не последним винтиком в механизме по добыче и отправке тислия на Землю, вернее, на ее орбитальные комплексы, заработал круглосуточно, для чего, собственно, и предназначался. По ходу дела космодром бы потом, конечно, обустроили как полагается, сделали бы постоянный, приоритетного класса, со всеми причитающимися этому классу прибамбасами, да не успели... Да много чего не успели. Потому что через три недели планета огрызнулась, да так, что мало не показалось, — пятьдесят восемь трупов в криогенной камере немые тому свидетели.