Книга Генеральный папа, страница 44 – Алёна Амурская, Ника Лето

— Максим Эдуардович... пустите... — вырывается у меня жалкий писклявый шёпот. — Пожалуйста... я не... я просто сок хотела вытереть... — судорожно дёргаюсь, пытаясь вырвать запястья из его стальной хватки, но он держит слишком крепко. — Я не хотела ничего такого... клянусь вам! Я не знала, не думала, что... Господи, Максим Эдуардович, отпустите!

На моих щеках вспыхивает такой пожар мучительного стыда, что мне кажется, будто кожа сейчас начнёт обугливаться.

Зарубин смотрит на меня сверху вниз, изучая эту позорную реакцию деревенской девственницы, попавшей в логово разбойника, и прищуривается. Но отпускать меня не спешит. Кажется, моё замешательство только подстегивают в нём что-то тёмное.

Он наклоняется ниже, и теперь его лицо всего в паре сантиметров от моего. Чувствую тяжёлый мускусный аромат и ловлю себя на мысли, что именно так, наверное, и пахнет возбуждённый мужчина.

— Вы очень старательны, Анна Николаевна, — произносит он с холодным цинизмом, от которого сердце ухает в бездну. — Знаете, на сороковом этаже стоит очередь из женщин, мечтающих оказаться на вашем месте прямо сейчас. И делать то же самое. Но они обычно действуют тоньше. А вы решили играть с огнём?

— Нет... нет, что вы такое говорите... — я мотаю головой, смущенная почти что до слёз. — Мне ничего не надо, я просто... просто решила, что...

— Вы решили, что оклад няни — это слишком мелко для вашего таланта? — продолжает он, игнорируя мой лепет. Его слова звучат как пощёчины, грязные и бесстыдные. — Хотите расширить прайс-лист и повысить себе зарплату за такие особые услуги?.. Что ж, это можно. Назовите сумму, Анна. Сколько вы хотите за продолжение того, что сейчас начали делать своими руками? Озвучьте мне вашу цену.

Смысл его слов про «прайс», «услуги» и «цену» долетает до моего сознания не сразу, но когда долетает — это ощущается как прямой удар током в десять тысяч вольт. Осознание того, что он меня сейчас принимает за дешёвую шлюху, которая решила подработать через постель, прикрываясь помощью его дочери, бьёт меня наотмашь. И обжигающий стыд мгновенно сменяется яростной обидой.

Я не знаю, откуда во мне берутся силы, но умудряюсь освободить свои запястья из его хватки.

— Хватит! — срывается с моих губ придушенный хрип. По инерции от рывка я едва не заваливаюсь на спину на скользком мраморе и вскакиваю, роняя полотенце прямо на пол. — Простите... я... я...

Не в силах закончить фразу, разворачиваюсь и... пускаюсь наутек.

Несусь по тёмному коридору, не разбирая дороги, едва не врезаясь в углы. Босые ноги шлёпают по паркету, халат развевается за спиной. Влетев в гостевую спальню, быстро закрываю дверь на замок и сползаю по дверному полотну вниз, зажав рот ладонями, чтобы не закричать.

В комнате темно и тихо. Юля спит, даже не шевельнувшись от моего шумного дыхания. А меня колотит такая крупная дрожь, что зубы начинают выстукивать дробь.

Кое-как поднявшись, на негнущихся ногах дохожу до кровати и заныриваю под одеяло к малышке. Натягиваю его край до самого носа, пытаясь спрятаться от всего мира... но спрятаться не получается. Мои ладони горят. Прямо в центре... там, где я чувствовала твёрдость и бесстыдный жар его члена, кожа всё еще пульсирует фантомным ощущением.

Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в кожу, пытаясь стереть это чувство, но оно уже въелось в меня. Вместе с его порочным шёпотом про «прайс». Так и лежу, тупо уставившись в потолок. Слушаю, как бешено колотится моё сердце.