Книга Генеральный папа, страница 7 – Алёна Амурская, Ника Лето

Я медленно опускаюсь на корточки, выставив руки ладонями вверх, показывая, что не опасна.

— Привет, — шепчу я мягко. — Ты как тут оказалась, малышка? Ты чья?

Она не отвечает и вжимается в стену еще сильнее, шурша курткой по бетону, и судорожно стискивает в ручонках грязный детский рюкзачок.

— Не бойся меня, ладно? — я делаю крошечный шажок гуськом в ее сторону. — Меня Аня зовут. А тебя? Ты потеряла маму или папу?

Девочка всхлипывает, ее крошечные плечи дергаются, но она упрямо молчит. Огромные серые глаза наполнены таким страхом, что у меня самой слезы наворачиваются.

Я открываю рот, чтобы сказать что-то еще, попытаться как-то выманить ее из укрытия, и в этот момент происходит катастрофа.

В соседнем помещении, прямо за тонкой стеной архива, с оглушительно-лязгающим ревом запускается промышленный шредер. Ребята из безопасности обычно уничтожают там старые документы. Звук такой, будто взлетает истребитель, пережевывая металл.

Для ребенка, который и так находится на грани нервного срыва, этот грохот становится последней каплей.

Девочка издает пронзительный сдавленный писк, и ее глаза расширяются до немыслимых размеров. В панике, не разбирая дороги, она шарахается назад и с размаху врезается в шаткую башню из архивных коробок, доверху набитых плотными томами договоров и смет за прошлую пятилетку.

Время вдруг замедляется, словно в кино.

Я вижу, как нижняя коробка сдвигается с места. Как вся огромная трехметровая конструкция из тяжеленного картона зловеще кренится вперед, прямо на маленькую фигурку в розовой куртке. Девочка застывает, парализованная страхом, глядя на падающую на нее лавину.

Аня

Я даже не успеваю подумать. Тело действует само. Инстинкт спасения перечеркивает все мои страхи, скованность и привычку быть незаметной.

Срываюсь с места. Прыжок, бросок — и я буквально лечу рыбкой по грязному бетону, вытянув руки вперед.

Удар!

Я сбиваю девочку с ног за долю секунды до того, как первая коробка достигает ее головы. Мы валимся на пол, я подминаю ее под себя, закрывая собой, сворачиваясь клубком, чтобы стать для нее щитом.

Такое ощущение, что на меня обрушивается небо.

Грохот, треск рвущегося картона, тяжелые удары по спине, по плечам, по затылку. Меня засыпает бумагой, папками, пылью. Боль вспыхивает острыми искрами — угол одной из коробок прилично приложил меня по лопатке, другая саданула по ребрам.

Больно, черт возьми, но терпимо. Жить буду.

Вокруг повисает облако многолетней пыли. Тяжесть давит на спину так, что тяжело вдохнуть. Но главное — подо мной копошится живой теплый комочек.

И этот комочек начинает кричать.

Не плакать, а именно биться в истерике. Девочка задыхается под моим телом, колотит меня кулачками в грудь, пытаясь вырваться, бьется как пойманная птица. Темнота, грохот шредера за стеной, боль и чужая тетка, которая придавила ее к полу — для пятилетнего ребенка это за гранью.

— Тише, тише, маленькая, тише, моя хорошая, — быстро-быстро бормочу я, игнорируя ноющую боль в спине.

Я перехватываю ее бьющиеся ручки, не давая ей навредить себе, и крепко, но мягко прижимаю к своей груди. Обнимаю так, как только могу, закрывая ее лицо от пыли. Я начинаю гладить ее по спутанным волосам, по спине, ритмично и успокаивающе.

— Всё хорошо, всё закончилось. Коробки упали, но мы целы. Я тебя держу. Я здесь. Я тебя никому не дам в обиду, слышишь? Никто тебя не тронет.