Книга Генеральный папа, страница 89 – Алёна Амурская, Ника Лето

— Сбрось халат, Аня, сваришься, — раздается сверху его ровный властный голос, не терпящий возражений.

— Мне нормально, Максим Эдуардович, — упрямо вру я, хотя так и чувствую, что вот-вот воспламенюсь прямо в этой проклятой махровой тряпке от невообразимой жарищи. — Я вообще люблю тепло. У нас в Чертаново в банях и не такой жар бывал, я привычная...

— Ты боишься меня? — Зарубин плавно спускается со своей верхней полки и садится на мой ярус почти вплотную ко мне, и дистанция между нами сокращается до каких-то жалких десяти сантиметров. — Или того, что твоя бравада сейчас полетит к чертям, и ты наконец признаешь очевидное?

— У нас контракт, — я пытаюсь отодвинуться к самому краю, но спина упирается в раскаленное дерево. — Брачный договор. Всё официально, вы сами сказали.

— Контракт регулирует наши подписи, Аня, а не то, как ты на меня реагируешь, — тихо произносит он, и его ладонь неожиданно ложится на мой затылок.

Прежде чем я успеваю хотя бы пискнуть или оттолкнуть его, его вторая рука уверенным движением дёргает за полы халата, и махровая ткань послушно сползает с моих плеч на деревянный настил.

Я остаюсь перед ним в одном открытом чёрном купальнике, испуганно сжавшись.

Отчетливо вижу, как у Зарубина расширяются зрачки, пока его взгляд медленно скользит по моей бледной коже от шеи вниз, безжалостно опускаясь к груди, а затем перемещается на талию и бёдра. В нём полыхает самый настоящий мужской голод, от которого у меня под ложечкой с мучительной сладостью начинает тянуть.

— Максим… — пытаюсь воззвать я к остаткам разума, с перепугу даже позабыв об официальном обращении. — Не надо…

Но мой голос звучит жалко и прерывисто, выдавая меня с потрохами.

— Надо, Аня, — шепчет Зарубин мне в губы, обжигая своим горячим дыханием. — Я дико хочу тебя уже чёрт знает сколько дней. Думаешь, я железный?

Я беспомощно ахаю, когда его ладонь ложится на моё обнажённое плечо и начинает своё путешествие вниз, медленно сводя меня с ума. В коленях разливается слабость, а тело испуганно и сладко трепещет под его руками, пока я тону в этом дурманящем чувстве уязвимости.

Его губы настойчиво накрывают мои, и у меня внутри просто отключаются все предохранители. Горячий воздух сауны и чисто мужской запах Зарубина смешиваются в какую-то одну сплошную лавину, которая накрывает меня с головой. Пальцы сами собой судорожно впиваются в его жёсткие плечи, и я приоткрываю рот, впуская его язык.

Вторая ладонь Зарубина медленно поглаживает чувствительную кожу на внутренней стороне моего бедра и вкрадчиво поднимается выше, подбираясь к самому сокровенному. Внутри всё горит и плавится, и я чувствую, как его жёсткое возбуждение давит на мои бёдра сквозь его вздыбившиеся плавки.

— Остановитесь… — из последних сил шепчу в его губы в какой-то момент, пытаясь вынырнуть из этого состояния забытья.

— Нет, — хрипло говорит он и жадно нацеловывает мою шею и мочку уха, заставляя меня непроизвольно выгнуться навстречу его рукам. — Ты моя, Аня. И ты хочешь этого так же сильно, как и я. Хватит врать себе и мне.

Его пальцы всё настойчивее подбираются к трепещущему холмику между моих ног, и в этом лихорадочно-сладостном смятении меня вдруг накрывает неожиданным воспоминанием о словах Крушинского.

«Он поиграл с ней одну ночь, использовал и выбросил… Зарубин всех женщин под одну гребенку метёт — для него вы все продажные, вопрос только в цене…».