Книга Разбуди меня в Сеуле, страница 23 – Надежда Тихомирова

— …Спасает от болезней? – Мама криво улыбнулась.

Я открыла было рот, чтобы рассказать, кто такая Тхеджагви, но мама уже, махнув рукой, отвернулась от экрана и озабоченно дотронулась ладонью до моего лба.

— Ты не заболела? Или опять твое «лирическое настроение»?

Жаль, что я не успела сменить выражение лица на «нормальное» – если такое у меня хоть когда-нибудь вообще было…

— Иди уже, в музыкалку опоздаешь.

Мама терпеть не могла мое мечтательное состояние. Заметив его, она тут же пыталась занять меня чем-то «полезным», как будто мечтать или грустить было плохо. Мама словно видела в этом какую-то опасность. Возможно, боялась, что отец невовремя зайдет: на него такое мое лицо действовало как красная тряпка на быка. Я подумала о том, что, возможно, мама таким странным образом меня спасает…

Я собралась уже выйти из комнаты, как вдруг мама обмякла и осела на кровать. Одной рукой она схватилась за живот, второй – за правый бок.

У меня мурашки побежали по спине.

— Мам… опять почки?!

Мама слабо кивнула, и я побежала на кухню.

Когда я вернулась со стаканом воды, маме немного полегчало. Она все так же сидела на кровати, но уже выпрямилась и дышала не так тяжело.

— Может, скорую? – Я заметила, что мама все еще держится за живот.

— В живот отдает… – слабым голосом проговорила она и отвела глаза. – Это почечная колика, сейчас еще ничего, а бывает совсем… Придется удалять камни – ложиться на операцию. Я уже записалась, жду квоту… Как же я боюсь оставлять тебя дома с отцом – вдруг он опять… в запой уйдет…

Меня обожгло изнутри: нужна операция, а мама боится оставлять меня одну с отцом!.. Ну разве это равнозначно – она же может умереть!

— Мам, ну, ты что! Ложись на операцию – не выдумывай, пожалуйста… – Я пыталась говорить спокойно, хотя внутри у меня все вибрировало от жалости и страха за нее.

— Я лягу… – Мама очень серьезно взглянула мне в глаза и дотронулась до плеча. – Ты помнишь, что у нас с отцом есть семейный вклад? Логин и пароль я тебе передавала, это я так на всякий случай…

Я кивнула, чтобы она не нервничала, но меньше всего хотела думать о таком исходе всерьез. Уговаривать маму поменять свое мнение было бесполезно: я знала, что если она не хочет что-то обсуждать, то будет просто молчать. А ее холодное молчание с детства было для меня страшнее ядерной войны.

Я совсем сникла. Оделась, собрала сумку и нехотя вышла из комнаты.

В музыкальную школу я ходила готовиться к поступлению в консерваторию. Со мной в группе было еще около десяти девчонок. Все, кроме меня и Венеры, – увлеченные музыкантши, мечтающие покорять концертные залы.

Венерка встретила меня у порога школы. Когда я подошла, она убирала в сумку небольшую штуковину. Я удивилась.

— Ты куришь, что ли?

— Ты этого не видела, – заговорщически подмигнула мне Венера и, засунув в рот жвачку, махнула в сторону двери: – Пойдем!

Венера – татарка. Ее семья переехала в Москву четыре года назад из Нурлата – татарской деревни где-то на Волге.

Мать Венеры носила платок, отец работал в семейной фирме по производству пластиковых окон, а Венерка с братом ходили в татарскую школу с вывеской «Рахим Итыгез! Добро пожаловать!» над неприметным бетонным крыльцом. Мы с Венеркой познакомились в музыкалке, когда она подсела ко мне за парту, чтобы списать первый диктант по сольфеджио, – позже она призналась, что по моему серьезному лицу решила, что я наверняка отличница. Я и правда в начальных классах очень сильно старалась и всегда давала Венерке списывать – ведь она была моей единственной настоящей подругой среди девчонок.